Иен Бэнкс 
Последнее слово техники 
Глава 1 Упрёки и извинения 
2.288-93
Кому: Пархаренгьиза Листах Джа'андезих Петрайн дам Котоскло (местопребывание согласно имени)
От кого: Расд-Кодуреса Дизиэт Эмблесс Сма да'Маренхайд (сотр. ОО)

Господин Петрайн,
я надеюсь, что Вы соблаговолите принять мои извинения за то, что заставила Вас ждать столь долгое время. Настоящим письмом я — наконец-то! — направляю Вам те данные, которые Вы запрашивали у меня так давно. Дела мои, о которых Вы столь любезно изволили поинтересоваться, идут превосходно, я получила всё, на что могла только рассчитывать.
Как Вас, без сомнения, уже уведомили (и как Вы наверняка заметили по моему вышеуказанному местонахождению — вернее сказать, по отсутствию всяких сведений на этот счёт), я больше не ординарец Контакта, а моя нынешняя должность в Особых Обстоятельствах такова, что мне доводится мириться с необходимостью менять адрес и место жительства на весьма значительные промежутки времени; довольно часто меня уведомляют об этом всего за несколько часов до начала очередной операции с моим участием.
За исключением этих спорадических отлучек, моя жизнь протекает в ленивой роскоши стадии 3–4 (отсутствие контактов): я наслаждаюсь всеми преимуществами пребывания на любопытной, чтобы не сказать экзотической, чужой планете, обитатели которой успешно выработали относительно цивилизованную манеру поведения, избежав вместе с тем искуса насадить чрезмерное единообразие взглядов, часто выступающего ценой такого прогресса.
Жизнь эта представляется мне приятной, и когда меня отзывают по делам, я скорей чувствую себя в отпуске, нежели страдаю от бесцеремонного вмешательства.
Собственно, единственная песчинка в моем глазу сейчас — дрон наступательного класса, который, впрочем, способен сам себя занять и заботится о моей физической безопасности и душевном покое — хотя эта забота часто раздражает куда больше, чем доставляет чувство защищённости (у меня есть теория на этот счет, согласно которой ОО выискивают дронов, чья патологическая драчливость доставила им самим в прошлом немало неприятностей, и затем предлагает этим машинам несложный выбор: надежно охранять агента-человека из Особых Обстоятельств либо пройти процедуру дезинтеграции. Но это всего лишь моя гипотеза).
В любом случае, уединенность моего нынешнего жилья и тот факт, что я не была на этой планете уже дней сто (хотя при этом, конечно, и пребывала в дружелюбной компании дрона), а также непростительная задержка, с которой я вынудила себя свериться с моими записками и попыталась извлечь из памяти те фрагменты бесед и признаки общественной атмосферы, с которыми столкнулась, чтобы затем с досадой отбрасывать все пути свести их воедино, кроме лучшего… одним словом, все это частично объясняет столь длительный срок, и, совсем уж честно говоря, монотонность и спокойствие моей нынешней жизни не позволяют мне настроиться на эту работу с должным тщанием.
Мне приятно слышать, что Вы всего лишь один из ученых, избравших Землю полем своей деятельности; я всегда считала, что это место заслуживает возможно более пристального исследования, и даже мы сами, быть может, найдем чему там поучиться. Ну что же, теперь перед Вами все эти данные, и хотя Вы вольны счесть их не заслуживающими особого внимания, я все же смею надеяться на снисхождение, если по моей невнимательности какие-то сведения будут напрасно повторяться; примите во внимание, что, хотя я задала максимально строгий поиск по всей доступной мне памяти, как биологической, так и компьютерной, пытаясь выявить в мельчайших деталях подробности событий, имевших место сто пятнадцать лет назад[1], — я всё же вмешивалась в их последовательность и производила редакторскую правку, желая единственно, чтобы все события и впечатления предстали Вам в возможно более полной и согласованной форме. Я полагала, что так помогу Вам, в согласии с Вашим запросом, лучше уяснить себе, как всё это в действительности выглядело. Я отдаю себе отчёт, что такое сочетание фактов и ощущений не вполне отвечает технике Ваших исследований, но если Вы всё же найдёте его пригодным для работы и зададитесь более подробными вопросами относительно истории Земли в ту эпоху, на которые у меня могут найтись ответы, — не замедлите прибегнуть к моей помощи. Я буду только счастлива пролить свет на события, которые так глубоко и, подозреваю, необратимо изменили всех, кто принимал в них участие.
Нижеследующее представляет собой полную сводку того, что я смогла извлечь из своей собственной памяти и машинных баз. Все беседы мне, как правило, пришлось реконструировать; я не имела в то время привычки записывать их от и до, поскольку (откровенно надоедливой) частью бортового этикета был запрет на «чрезмерно пристальное наблюдение» (цитата) жизни пассажиров. Некоторые диалоги мне всё же удалось записать — происходили они большей частью на поверхности планеты, и я отметила эти записи специальными скобками, вот такими: < и >. Они подверглись незначительной стилистической правке — в основном, для удаления междометий и прочих малоинформативных слов, — однако Вы в любой момент можете получить доступ к оригиналам записей в моей базе данных без дополнительной авторизации, если только сочтёте это необходимым. Для простоты я сократила Полные Имена участников до одного-двух фрагментов и приложила все усилия, чтобы воспроизвести их приблизительные английские эквиваленты. Все даты указаны по местному времяисчислению Земли, которое называется христианским календарём.
В заключение, я хотела бы попросить у Вас поделиться со мной теми сведениями, какие у Вас есть относительно Капризного и всех его эскапад за прошедшие два десятилетия; я высказываю эту просьбу затем, чтобы просто заполнить пробелы, возникшие за время моего долгого уединения… ну и ещё — испытывая своеобразную ностальгию по этой плохо приспособленной к жизни машине.
Учтите также, что за прошлое столетие мой английский несколько заржавел от недостаточной разговорной практики; так что, когда бы мне ни приходилось возвращаться в мыслях на Землю ко всем этим событиям, случившимся так давно, дрон будет моим переводчиком, и все ошибки в окончательном варианте текста могут быть отнесены на его счёт.
Дизиэт Сма
Глава 2 Я и сама здесь незнакомка…
2.1 Как хорошо мне было в вашем обществе]
Весной 1977 года общеэкспедиционный корабль Контакта Капризный вышел на стационарную орбиту вокруг Земли и оставался на ней в течение без малого шести месяцев. Корабль, принадлежавший к средней серии эскарп-класса, прибыл туда ещё в прошедшем ноябре, зарегистрировав в ходе случайного поиска передний фронт расширяющейся оболочки электромагнитного излучения планеты. Насколько случайна была природа поисковой модели, я сказать не могу; корабль, вероятно, располагал предварительными сведениями, однако не счёл нужным поделиться ими. Да и что это было? Едва уловимый отзвук слуха, зафиксированного в полузабытых и долгое время заброшенных архивах, — претерпевший бессчётное число переводов и трансляций; и спустя столько времени, после всех искажений и сдвигов — неверный и неясный. Всего лишь глухое упоминание о том, что где-то здесь обитают разумные гуманоиды, или же их эволюционные предшественники, или же, по крайней мере, имеется потенциальная возможность их существования. Вы легко можете спросить об этом у самого корабля, но добиться ответа будет куда сложнее (сами знаете, какого нрава эти ОКК).
Как бы там ни было, мы столкнулись почти с классическим вариантом стадии 3 — достаточно усложненным, чтобы удостоиться сноски в учебнике, а если повезет, то и отдельной главки. Пожалуй, что все, не исключая и самого корабля, были просто в восторге. Мы понимали, что шансы наткнуться на что-то заслуживающее такого внимания, как Земля, изначально были очень невелики, даже если искать в самых вероятных местах (а место, куда мы попали, по официальной версии к таким не относилось), так что всё, что нам оставалось делать — это просто переключить на ближний обзор экраны и наслаждаться зрелищем планеты, выраставшей перед нами в реальном пространстве, на расстоянии менее микросекунды полёта; она то сияла бело-голубым, то походила на усеянный светлячками черный бархат, лик её был широк, невинен и вечно переменчив. Я помню, как любовалась на него часами, наблюдая за медленными перемещениями атмосферных фронтов относительно избранной нами стационарной позиции, как зачарованно, когда корабль приходил в движение, смотрела на пролетающие под нами участки суши, облака и океанские течения. Планета выглядела одновременно спокойной и тёплой, неумолимо-безжалостной и уязвимой. Противоречивые эти впечатления беспокоили меня по причинам, которые я и сама не смогла бы уверенно выразить словами, и сочетались со смутным чувством тревоги, уже посещавшим меня, когда я видела нечто столь близкое к известной степени совершенства, слишком уж сходное, как для своего же блага, с каноническими образцами.
Корабль, разумеется, тоже размышлял об этом.
Даже когда Капризный ускорялся или тормозил, проносясь через пакеты старых радиоволн на пути к их источнику, он обдумывал всё это и докладывал о результатах на всесистемник Неудачливый бизнес-партнёр, неспешно плетущийся за нами на расстоянии тысячей лет ближе к центру Галактики, — его-то мы и покинули после положенного отдыха и рекондиционирования лишь за год до того. Записи о контактах, в которые, быть может, вступал Неудачливый, помогая разрешить возникающие проблемы, должны где-то храниться, однако я не считаю их достаточно важными, чтобы специально разыскивать. Пока Капризный грациозно описывал оборот за оборотом вокруг Земли, а Разумы размышляли над дилеммой контакта, большинство из нас на борту Капризного просто на стенку лезли от нетерпения. Первые несколько месяцев корабль провёл, функционируя в режиме гигантской губки, впитывающей каждый бит информации на планете, — подбирая каждый клочок мусора, охотясь за плёнками, перфокартами, файлами, дисками, фильмами, блокнотами, страницами, письмами, записывая, кинографируя и фотографируя, измеряя, выстраивая графики и карты, сортируя, сличая и анализируя. Малая толика этой лавины (выглядевшая очень внушительной, но, как корабль заверил нас, всё равно ничтожная) была втиснута в мозг тем из нас, кто оказался достаточно близок им физически, чтобы неузнанным (ну, после незначительной коррекции облика — я, например, получила несколько новых пальцев на ногах, лишилась одного из суставов каждого пальца на руках и обрела близкие к среднестатистическим уши, нос и щёки, а кроме того, корабль обучил меня походке, слегка отличавшейся от привычной мне) ходить среди людей Земли. К началу 1977 года я в совершенстве овладела немецким и английским языками, а также узнала больше об истории и современности планеты, чем подавляющее большинство её обитателей.
Я была сравнительно близко знакома с Дервлеем Линтером, — на корабле с экипажем всего в три сотни человек все друг с другом накоротке. Он прибыл на борт Неудачливого бизнес-партнёра почти одновременно со мной, но встретились мы только на Капризном. Мы оба прослужили в Контакте примерно половину стандартного срока, так что новичками нас никак нельзя было назвать. Это делает его дальнейшее поведение вдвойне загадочным для меня.
Январь и февраль я провела в Лондоне, в основном гуляя по музеям (там я осматривала экспонаты, которые уже успела изучить на борту корабля по превосходным четырёхмерным голограммам, но, увы, не могла познакомиться поближе с предметами искусства, для которых места в постоянной экспозиции не нашлось и которые хранились в подвальных помещениях или где-нибудь ещё — правда, их превосходные голограммы у корабля тоже были), заглядывая в кинотеатры (там я смотрела фильмы, копии которых корабль уже заблаговременно смонтировал по плёнкам наивысшего качества) и — с наибольшим, пожалуй, удовольствием — посещая концерты, пьесы, спортивные состязания и вообще любые массовые собрания и зрелища, о которых корабль только меня извещал. Я убила кучу времени, просто прогуливаясь и глядя по сторонам, а иногда — затевая разговоры. Все это я делала с сознанием исполняемого долга, но не всегда занятия эти были столь легки и необременительны для меня, как можно подумать; ужасные земные нормы взаимоотношений между полами делали на удивление трудной задачей для женщины попросту подойти и заговорить с незнакомым мужчиной. Я подозреваю, что, не будь я на добрых десять сантиметров выше обычного мужчины, у меня возникло бы куда больше проблем, чем в действительности.
Другая моя трудность заключалась в самом корабле. Он постоянно требовал от меня посетить как можно больше мест, сделать всё, на что я была способна, увидеть всех людей, каких только могла; взглянуть на то, послушать это, встретиться с тем, поговорить с той, просмотреть это, прослушать вот то… Не то чтобы у нас были совсем разные цели — корабль редко пытался заставить меня сделать что-то, что было мне не по душе. Однако эта штука совершенно точно хотела, чтобы у меня совсем не осталось свободного времени. Я была его эмиссаром в городе, его человекоподобным усиком и корнем, через который он впитывал всё подряд со всей своей мощью, пытаясь заполнить бездонную яму, звавшуюся у него памятью.
Я проводила выходные в отдалённых и безлюдных местах, подальше от суеты — на атлантическом побережье Ирландии, в долинах и на островках Шотландии, в графстве Керри[4], в Голуэе[5] и Мейо[6], в Уэстер-Россе[7] и Сазерленде[8], на Малле[9] и Льюисе[10]; я болталась там без дела и нужды, пока корабль уговорами, угрозами и обещаниями домогался от меня возвращения к изматывающей работе.
Однако в начале марта все мои лондонские дела были завершены. Тогда он послал меня в Германию, наказав объехать её всю по суше и воде, непременно посетив несколько особо интересных мест в точно назначенное время, и подробно расписал, о чём мне думать, на что смотреть и как поступать.
Я, разумеется, забросила разговорный английский, но мне по-прежнему не составляло труда читать на этом языке, и мне это даже нравилось. Так я проводила свободное время — ту малость, какую он мне оставил.
Прошёл год. Снег начал таять, в воздухе разлилось тепло, и наконец в конце апреля, сменив дюжины гостиничных комнат и проехав много тысяч километров по автомобильным и железным дорогам, я получила приказ вернуться на корабль, чтобы вверить ему все свои мысли и чувства. Корабль прилагал все усилия, чтобы понять образ мыслей обитателей планеты, составить правдоподобное представление о том, что можно понять только в непосредственном общении с людьми. Он подвергал свои данные сортировке, переупорядочивал их и сортировал заново, по новым моделям, доискиваясь сокрытых паттернов и тем, вводил дополнительные калибровочные поправки и переопределял их, основываясь на ощущениях своих агентов в человеческой среде, а затем подвергал кропотливому сопоставлению с теми гипотезами, которые выстроил сам, в одиночных плаваниях по океану фактов и образов, пойманных его сетью, накинутой на этот мир.
Разумеется, конец эксперимента был еще очень далёк, но я и все, кого он послал на планету, уже провели там много месяцев, так что настало время поделиться с ним первыми впечатлениями.
2.2 Корабль с видом[11]
— Так что, ты думаешь, мы должны вступить в контакт?
Я дремала, чувствуя себя сытой и довольной после обильного ужина, растянувшись на кушетке в комнате отдыха — свет приглушён, ноги на подлокотнике, руки сложены на груди, глаза закрыты. Осторожное дуновение тёплого воздуха, пропитанного ароматом альпийских трав, уносило запах блюд, которыми мы с друзьями недавно полакомились. Они затеяли какую-то игру в другой части корабля, и звуки их голосов временами почти перекрывали музыку Баха, к прослушиванию которой я приохотила корабль и которую он теперь исполнял для меня.
— Именно. И как можно скорее.
— Они будут ошеломлены и встревожены.
— Плохо. Это же для их собственного блага. — Я открыла глаза и удостоила нарочито надуманной беглой улыбки корабельного дрона, который устроился на подлокотнике в позе человека, порядком принявшего на грудь. Потом снова смежила веки.
— Во всяком случае, вероятность такого исхода очень велика, хотя дело не в этом.
— В чём же тогда дело, а? — Я уже знала ответ, и слишком хорошо, но надеялась, что корабль руководствуется более убедительными аргументами, чем тот, что, как я подозревала, он намерен был привести. Быть может, однажды…
— Как, — вопросил корабль устами дрона, — можем мы вообще быть уверены в правильности этого поступка? Откуда мы можем знать, что послужит к их собственному благу, а что не послужит, если даже сейчас, по прошествии столь долгого срока[12], мы продолжаем наблюдать за интересующими нас местами — и планетами, как в данном случае, — сопоставляя эффекты контакта и невмешательства?
— Нам пора бы уже чему-то научиться. К чему приносить это место в бессмысленную жертву эксперименту с загодя известными результатами?
— А зачем отдавать его на растерзание твоему собственному слабовольному сознанию?
Я открыла один глаз и оглядела одинокого дрона на подлокотнике.
— Мгновения не прошло с тех пор, как мы вроде бы пришли к согласию в том, что для их же блага нам стоит рассекретить своё присутствие. Не увиливай и не затемняй выводов. Мы можем это сделать. Мы должны это сделать. Вот что я об этом думаю.
— Да, — ответил корабль, — но у нас явно возникнут какие-то технические трудности, учитывая крайнюю нестабильность обстановки. Они сейчас в точке перехода. Это весьма разнородная, хотя и тесно спаянная — утомительно тесно, я бы сказал, — цивилизация. Я даже не уверен, что в отношениях с различными системами будет применим общий подход. На той стадии развития коммуникаций, которой они достигли, скорость обмена сочетается с селективностью, однако что-то неизменно примешивается к сигналам, а что-то теряется при передаче, и это означает, что стремления к истине часто должно распространяться со скоростью накопления естественных ошибок в памяти, изменяющих мировоззренческие установки новых поколений. Даже если источник помехи удаётся вовремя распознать, то всё, что они пытаются сделать — это, как правило, кодифицируют их, манипулируют ими, а потом убирают с глаз долой. Их попытки отфильтровать что-то становятся частью шума. Как мне кажется, они неспособны даже помыслить об ином отношении к сути вещей, чем постоянное упрощение того, что может быть понято только во всей полноте его сложности.
— Э-э… в общем, да, — сказала я, пытаясь сообразить, о чём же это корабль только что рассуждал.
— Гм, — сказал корабль.
Если корабль говорит «Гм» — он предоставляет тебе фору. Этому существу почти не требуется времени, чтобы сформулировать какую-то мысль, и когда оно выкидывает такой трюк, это значит, что оно ждёт от тебя какой-то ответной реакции. Я раскусила его намерения и смолчала.
Но теперь, оглядываясь на всё, о чём мы говорили, и на то, о чём, как заявлял каждый из нас, размышляли, пытаясь представить себе, что всё это в действительности означало, я верю, что именно в тот миг он решил использовать меня так, как использовал. Это «гм» отмечало принятие решения, определившего моё участие в деле Линтера, а именно о нём корабль на самом деле-то и беспокоился; именно об этом корабль в действительности расспрашивал меня весь тот вечер, за ужином и после него, в казавшейся случайной беседе и ни к чему не обязывающих замечаниях. Но я тогда ничего не поняла. Я просто лежала там в тёплой полудрёме, сытая и довольная, время от времени бросая реплики в пространство, пока автономный дрон восседал на подлокотнике и говорил со мной.
— Да, — со вздохом подытожил корабль, — невзирая на все наши данные и мудрёные техники их анализа, на все статистически корректные обобщения, положение вещей остаётся исключительным в своём роде и неясным.
— Ах-ах-ах, — пробормотала я, — судьба ОКК нелегка. Бедный мой корабль, бедняжка Папагено.
— Можешь насмехаться, курочка моя, — отвечал корабль с напускным презрением, — но окончательное решение приму я.
— Старый ты мошенник, — улыбнулась я дрону, — на моё сочувствие можешь не рассчитывать. Ты знаешь, о чём я думаю. Я тебе уже сказала.
— Тебе не кажется, что мы тут можем всё испортить? Ты в самом деле полагаешь, что они готовы нас встретить? Неужели ты не понимаешь, что мы способны с ними сотворить даже из самых лучших побуждений?
— Готовы ли они? А разве это имеет какое-то значение? О чём ты вообще говоришь? Конечно же, не готовы. Разумеется, мы тут можем всё испортить. Можно подумать, к Третьей мировой они готовы лучше… Ты правда уверен, что мы заварим тут кашу погуще, чем они уже успели сами? Когда они не истребляют друг друга, то строят планы, как всего эффективней проделать это в будущем, а когда и этим не заняты, то изводят под корень множество других видов от Амазонии до Борнео… Они заполняют моря отбросами, загаживают воздух и почвы. Едва ли мы сможем их чему-то научить в деле уничтожения их собственной планеты.
— Ты по-прежнему рассуждаешь, словно одна из них. Как человек Земли.
— Нет. Это ты рассуждаешь, будто один из них, — сказала я кораблю, ткнув пальцем в автономного дрона. — Они взывают к твоему высокоразвитому чувству беспорядка. Не думаешь же ты, что я не слышала всех этих лекций о том, как мы «инфицируем всю Галактику своей стерильностью»… так, кажется, ты выразился?
— Возможно, я и должен был тщательнее подбирать слова, — неохотно признал корабль, — но не думаешь ли ты…
— Я устала думать, — сообщила я, слезая с кушетки. Я поднялась на ноги, зевнула и потянулась. — Куда запропастилась моя банда?
— Твои друзья смотрят отличное кино, которое я раздобыл для них на планете.
— Класс, — сказала я. — Тогда я тоже посмотрю. Куда мне идти?
— Сюда, — автономный дрон воспарил в воздух с подлокотника. — Следуй за мной. — Я вышла из алькова, где мы ужинали. Дрон поворачивался вокруг своей оси, пробираясь между штор, над столами, стульями и тарелками. Он взглянул на меня. — Ты не хочешь со мной разговаривать? Я всего лишь пытался объяснить тебе…
— Объяснить мне что, о корабль? Подожди немного, я покопаюсь в земной грязи, найду тебе исповедника, и ты сможешь поделиться с ним своими тревогами. Да! Капризный, тебе определённо нужен духовник. Время для этой идеи воистину настало. — Я приветственно махнула нескольким людям, которых я едва знала, и отодвинула со своего пути несколько кресел. — Мог бы хоть здесь прибраться, если уж тебе приспичило.
— Твоё желание для меня — закон, — автономный дрон тяжело вздохнул и остановился присмотреть за креслами, аккуратно переставлявшими себя в нужную конфигурацию. Я вошла в затемнённое гулкое помещение, где зрители сидели или лежали перед большим двумерным экраном. Фильм только что начался. Это была научно-фантастическая лента под названием Тёмная звезда. За миг до того, как переступить черту её звукового поля, я услышала ещё один вздох автономного дрона позади меня.
— Верно говорят люди: нет месяца горше апреля…
2.3 Невольный сообщник
Корабль снова заговорил со мной примерно неделю спустя, когда я уже собиралась вернуться на планету, в Берлин. Всё шло как обычно; Капризный занимался составлением детальных карт всего подряд в поле зрения и за его пределами, ускользал от американских и советских спутников, строил и засылал на планету сотни и тысячи жучков, предназначенных для наблюдения за работой типографий, магазинных киосков и библиотек, дотошного сканирования музеев и фабрик, студий и лавок; заглядывал в окна, сады и леса, автобусы, поезда и автомобили, проникал на самолёты и морские суда. Его эффекторы проникли повсюду, в каждый компьютер, переносной или стационарный, опутали каждую линию микроволновой связи, подслушивали каждую радиопередачу на Земле.
Все суда Контакта — рейдеры от природы. Они обожают чувствовать себя занятыми, постоянно суют свои длинные носы в чужие дела, и Капризный ничем не отличался от них в этом отношении, невзирая на всю свою эксцентричность. Я сомневаюсь, был — стал — ли он хоть чуточку счастливее, «пропылесосив» таким образом всю планету. К тому моменту, когда мы собрались покинуть корабль, он уже собрал в своей памяти — и, естественно, поделился этим с собратьями — каждый бит данных, когда-либо записанный за всю историю планеты, если только тот не был сразу стёрт. Каждая единица, каждый ноль, каждый пиксель, каждый звук, каждая тончайшая линия, каждый мельчайший узор. Он знал теперь точное расположение всех запасов природных ископаемых, как разведанных, так и неразведанных, всех затонувших кораблей, всех тайных могил, всех секретов, которые их владельцы в Кремле, Пентагоне или Ватикане хотели бы похоронить навеки…
На Земле, разумеется, и не подозревали о присутствии на орбите миллионнотонного инопланетного корабля, обладающего колоссальной мощью и гипертрофированной любознательностью. Все обитатели планеты занимались своими обычными делами: убивали, пытали, умирали, наносили увечья, подвергались пыткам, лгали и так далее. Собственно, вышеперечисленные занятия были для них в полном смысле слова обычны, и это меня чрезвычайно беспокоило. Но я всё ещё надеялась, что нам будет позволено вмешаться и разгрести большую часть этой кучи дерьма. Примерно в эти дни два «Боинга-747» столкнулись на острове, принадлежавшем к испанской колониальной сфере.
Я перечитывала Короля Лира, сидя под пальмой. Корабль отыскал это дерево в Доминиканской Республике, где его должны были выкорчевать, расчищая место под строительство новой гостиницы. Решив, что было бы уместным позаимствовать несколько образцов эндемичной флоры, Капризный как-то ночью изъял пальму и перенёс на борт, прихватив с собой несколько десятков кубометров песчаной почвы, содержавших её корневую систему, после чего высадил в центре нашей жилой секции. Это потребовало немалых усилий по перестановке, и те, кто в это время спал, испытали смешанные чувства, пробудившись, распахнув двери кают и увидев двадцатиметровое дерево, растущее из огромного колодца в центре отсека. Сотрудники Контакта, впрочем, помнили и не такие проделки своих кораблей, так что все приняли это как должное. Тем не менее по любой мыслимой шкале эксцентричности ОКК, допускавшей калибровку, такая шалость, чтобы не сказать — вздорная выходка, относилась к разряду крайне редких.
Я сидела как раз напротив двери каюты Ли'ндана. Он вышел, всё ещё беседуя с Тель Гемадой. Это не мешало Ли развлекаться, подбрасывая бразильские орехи в воздух и пытаясь поймать их ртом на ходу. Тель была в восторге. Ли подбросил один орех особенно высоко и попробовал поднырнуть, подстраиваясь под его неожиданную траекторию, но неудачно, и, споткнувшись, врезался в стул, на который я закинула ноги (и да, я всегда изображаю бездельницу на борту корабля; понятия не имею, почему). Ли перекатился с боку на бок, выискивая исчезнувший из виду бразильский орех. У него был озадаченный вид. Тель с усмешкой покачала головой, потом распрощалась с ним. Она принадлежала к числу неудачников, пытавшихся составить хоть какое-то представление о принципах земной экономики, и даже такое временное облегчение ей было в радость. Помнится, весь тот год экономистов на корабле легко было узнать по их безумному виду и глазам навыкате. А Ли… что ж, Ли просто был парень себе на уме, вечно ввязывавшийся в какие-то состязания с кораблём.
— Спасибо, Ли, — сказала я, отдёргивая ногу от перевёрнутого стула. Ли лежал на полу, тяжело дыша и глядя на меня ополоумевшим взглядом. Через некоторое время он с явственным усилием разлепил губы, и я увидела орех, крепко зажатый между его зубов. Он сглотнул, поднялся на ноги, приспустил брюки на половину длины и неторопливо обошёл вокруг ствола дерева.
— Как для моего роста, оно просто превосходно, — объяснил он, видя, что я удивлённо воззрилась на него.
— Для твоего роста не будет так уж превосходно, если корабль поймает тебя за этим занятием и пошлёт сторожевой нож по твоим следам.
— Я могу отсюда контролировать действия господина 'Ндана, но не собираюсь сопровождать их ничем более, кроме этого краткого комментария, — сказал маленький дрон, вылетевший из пальмовой кроны. Это был один из дронов, построенных кораблём для наблюдения за стайкой птиц, оказавшихся на пальме в момент её переноса на борт; птиц следовало кормить и убирать за ними (корабль весьма гордился тем, что каждая порция их помёта почти немедленно растворялась в воздухе). — Однако я нахожу его поведение несколько тревожащим. По всей вероятности, он хотел бы сообщить нам, что он чувствует, размышляя о Земле, или, по крайней мере, поговорить об этом со мной, а может статься, — и это ещё хуже, — что он и сам в точности не знает, чего ему надо.
— Всё куда проще, — ответствовал Ли, обнажая член. — Мне надо отлить.
Он бесстыдно присел на корточки и затем игриво взъерошил мои волосы, прежде чем взвиться в воздух и шумно опуститься на моей стороне колодца.
— Писсуар в твоей каюте вышел из строя, не так ли? — пробормотал дрон. — Не пойми это как осуждение…
— Я слыхал, ты опять собираешься в дебри уже завтра, — сказал Ли, скрестив руки на груди и серьёзно глядя на меня. — Я свободен нынче вечером, да впрочем, и прямо сейчас. Я мог бы оказать тебе небольшие знаки внимания, если тебе так угодно; последняя ночь в компании хороших парней перед возвращением в стан варваров.
— Небольшие? — уточнила я.
Ли улыбнулся и энергично зажестикулировал обеими руками.
— Ну, скажем так, приличия возбраняют…
— Нет.
— Ты совершаешь ужасную ошибку, — сказал он, подпрыгивая на одном месте и похлопывая себя по животу. С отсутствующим видом он посмотрел в направлении ближайшей столовой. — Я и правда в отличной форме. А этим вечером совсем не занят.
— Вероятнее всего, что в последнем ты не солгал.
Он просиял, пожал мне руку и чмокнул в щёку, после чего убрался прочь. Ли был из тех, кто не прошел даже базовый тест на соответствие земной гуманоидной норме — чтобы замаскировать свои телеса и шевелюру, ему понадобилось бы нечто большее, чем простая физическая коррекция. Если быть точным, он больше всего смахивал на помесь Квазимодо с лесной обезьяной. Но я думаю, что вы бы вряд ли удивились, повстречав его в рядах менеджеров по продажам IBM[16]. Проблема коренилась в том, что он не мог и часа прожить, не ввязавшись в какую-нибудь ссору или драку. Такие места, как Земля, вырабатывают собственный кодекс приличия и накладывают на поведение соответствующие ограничения. Ли не был способен с ними примириться.
Несмотря на то, что надежд попасть на Землю у Ли не было, он с удовольствием проводил неформальные занятия по предполётному инструктажу людей, отправлявшхся с заданиями на поверхность планеты. Хотя его бы выслушали всё равно, выступления Ли отличались особой лаконичностью. Он входил, говорил что-то вроде: «Основное правило заключается в следующем: большей частью то, что вам предстоит открыть, окажется полным дерьмом» (Эта формулировка Закона Старджона лишь несущественно уступает общепринятой. — Примеч. дрона.) и уходил восвояси.
— Госпожа Сма… — Маленький дрон облетел вокруг моей головы и устроился в дупле, предварительно убедившись, что Ли ушёл. — Надеюсь, что вы не откажете мне в незначительной услуге, когда завтра отправитесь обратно.
— Какого рода? — спросила я, на время отвлекаясь от Реганы и Гонерильи.
— Я буду вам очень признателен, если вы поговорите кое с кем в Париже перед тем, как вернуться в Берлин.
— Я… не думаю, что это будет трудно, — сказала я. В Париже мне бывать ещё не доводилось.
— Отлично.
— А в чём проблема?
— Да нет никакой проблемы. Но… я просто хочу, чтобы вы проведали Дервлея Линтера. Просто поговорите с ним немножко, вот и всё.
— Угу.
Я была немало удивлена, с чего бы вдруг кораблю это понадобилось, и с ходу выстроила гипотезу (впоследствии оказавшуюся ошибочной). Капризный, подобно всем остальным кораблям, с какими я встречалась в Контакте, обожает заговоры и интриги. Эти устройства подчас убивают кучу времени на розыгрыши и многоуровневые разводки и маленькие тайные планы, ловят любую возможность подтолкнуть людей вести себя так, сказать это, сделать то, — просто для прикола.
Капризный прослыл мастером таких проделок. Отягчающим обстоятельством служила его полнейшая уверенность в том, что именно он знает, как будет лучше для всех остальных. Он даже пытался разместить членов экипажа таким образом, чтобы за время полёта они могли создать как можно больше семей или вступить в тесные отношения иного рода. Мне показалось, что и теперь он замышляет нечто в этом роде, обеспокоенный моей недостаточной сексуальной активностью в последнее время, а особенно тем, что последние несколько моих сексуальных партнеров были женского пола (Капризный всегда выступал ярым сторонником гетеросексуальных отношений).
— Ладно, но сперва объясни мне хоть немного. Как у него дела?
Дрон попытался выбраться из дупла. Я привстала, сгребла его в охапку и усадила на обложку Короля Лира, лежавшего у меня на коленях. Затем перекрыла его полосу сенсорного восприятия так, чтобы сделать единственно доступным ему (как я надеялась) лишь мой сверкающий сталью взор, и спросила:
— К чему ты клонишь, чёрт побери?
— Ни к чему! — возопила машина. — Я просто решил, что тебе будет полезно побеседовать с Дервлеем и обменяться с ним мнениями о Земле и её обитателях. Синтезировать их, если угодно. Вы ещё не встречались с тех пор, как прибыли туда, и я бы хотел проанализировать идеи, которые у вас возникнут в ходе дружеской беседы… в частности, меня интересует, что он думает по поводу должного сценария контакта, если мы всё-таки решим его осуществить. И что мы должны, по его мнению, делать, если всё-таки откажемся от контакта. И всё. Не надо с меня скальп снимать, дорогуша Сма.
— Гм, — я кивнула. — Ну хорошо.
Я отпустила дрона. Он немедленно поднялся в воздух.
— Сладчайшая моя, — сказал корабль, и аура дрона воссияла розовым, что означало его исключительно дружеские намерения, — не надо с меня скальп снимать.
Я показала на книгу у себя на коленях.
— Ну что же, займись своим Лиром, а я полетел.
В кроне промелькнула птичка, за ней следовал почти вплотную другой дрон, а от него не отставал другой, — тот, с кем я только что говорила. Я почесала в затылке. Они что, соревнуются, кто первый перехватит помёт?
Я смотрела им вслед, пока птица и два робота не улетели по коридору, как призраки давно отгремевшей воздушной битвы; потом вернулась к…
Сцена 4. Французский лагерь. Входят барабанщик, цветоносец, Корделия, врач и солдаты.
Глава 3 Бессилен я перед лицом твоей красы 
3.1 Синхронизируйте ваши догмы
Не то чтобы Капризный был не в себе. Нет. Со своей работой он справлялся исключительно квалифицированно. Насколько мне было известно, ни один из его розыгрышей никому не причинил вреда… по крайней мере, физического. Однако вам следует вести себя поосторожнее с кораблём, коллекционирующим снежинки.
Вам, возможно, покажется полезным узнать побольше о его биографии. Капризный был построен на верфях хабитата Инан в системе Дахас-Кри. Эти верфи выпустили значительную долю всех ОКК, бороздящих сейчас космическое пространство — их миллион или больше, я проверяла. Среди них лишь несколько (На самом деле больше десяти тысяч. Сма никогда не отличалась талантом к быстрым подсчётам в уме. — Примеч. дрона), сколь я могла судить, достойны были титула безумца. Собственно, мне кажется, что лучше было бы приложить его к Разумам, управлявшим кораблями-эксцентриками. Вам нужны имена? Что ж, может быть, какое-то оживит в вашей памяти их маленькие эскапады: Сварливый. Чуток Свихнутый На Сексе. Я Думал, Что Он Был С Вами. Космическое Чудовище. Серии Неуклюжих Объяснений. Огромная Сексуальная Тварь. Никогда Не Разговаривайте С Незнакомцами. В Рождество Всему Этому Придёт Конец (Перевод очень грубый, но единственно возможный в данной ситуации. — Примеч. дрона.). Прикол, Это Сработало В Последний Раз… БУМММ!.. Совершеннейший Корабль № 2… И так далее. Ну что, хотите ещё?
И всё же Капризный меня слегка удивил, когда следующим утром я явилась в главный ангар. Подобно разворачивающемуся ковру света и тени, над Центрально-Европейской равниной загорался рассвет, снежные вершины альпийских пиков постепенно окрасились нежно-розовым, пока я шла по главному коридору в Эллинг, проверяя свои бумаги и паспорта в промежутках между зевками (я делала это больше для того, чтобы доставить кораблю удовольствие; я прекрасно знала, что он просто не может ошибиться в документах) и время от времени оглядываясь на дрона, перевозившего весь мой багаж.
Я ступила внутрь ангара и оказалась перед большим блестящим красным «Вольво»-универсалом. Вокруг него суетились дроны, громоздились какие-то модули и посадочные платформы. Я была не расположена спорить, так что просто скомандовала своему дрону положить груз в багажник и, с сомнением покачав головой, уселась на водительское место. Кроме меня, ни одной живой души в ангаре не было. Я махнула дрону, и машина медленно поднялась в воздух, а затем устремилась в задний отсек корабля, проплыв над корпусами других устройств, размещавшихся в Эллинге. Они безмятежно сверкали в свете ангарных прожекторов, а над ними силовое поле деловито проталкивало большую машину о четырёх беспомощно замерших колёсах в космос за дверью.
Мы проследовали через дверной проём Эллинга. Дверь начала медленно сдвигаться обратно и наконец закрылась, отсекая нас от заливавшего Эллинг света. Мгновение полного мрака, и корабль включил фары.
— Сма? — окликнул корабль из стереомагнитолы.
— Чего тебе?
— Пристегни ремни.
Я со вздохом подчинилась. И, кажется, снова неодобрительно покачала головой. Но я не уверена.
Мы плыли посреди сплошной черноты, всё ещё связанные с кораблём пуповиной силового поля. Когда это перемещение завершилось, передние фары «Вольво» на миг выхватили из тьмы плитообразное тело Капризного и единственную точку тусклого белого света в окружавшем его мраке. Захватывающее это зрелище приносило мне странное успокоение.
Корабль погасил и эти фары, когда мы вышли из внешнего поля. Внезапно я оказалась в реальном пространстве, окружённая великим заливом украшенного блёстками мрака. Планета поворачивалась подо мной, как исполинская капля, перемигивались крошечные, размером с булавочные головки, огоньки городов Центральной и Южной Америки. Я могла закрыть ногтем Сан-Хосе, Панаму, Боготу или Кито.
Я оглянулась. Но даже зная, что корабль здесь, не смогла угадать, какие звёзды настоящие, а какие — подделка, выведенная им на свою внешнюю оболочку для маскировки.
Я не первый раз проходила через это, и каждый раз ощущала одно и то же — трепет, сожаление, даже страх покинуть безопасную гавань… Но вскоре я взяла себя в руки и начала получать удовольствие от поездки через атмосферу Земли на своей дурацкой тачке с двигателем внутреннего сгорания. Корабль снова влез в стереосистему и поставил мне серенаду в исполнении оркестра Стива Миллера. Мы были где-то над Атлантикой, может быть, близ берегов Португалии. Как раз на строчке «Восходит солнце, заливая светом всё вокруг…» — догадайтесь, что случилось?
Это выглядело как полумрак, прошитый миллиардами лучей рассеянного света, окрашенный в миллиарды размытых оттенков предутреннего сияния. Я не могу описать точнее. Мы просто падали сквозь это.
Автомобиль приземлился посреди поля старых угольных шахт в довольно неприятном местечке на севере Франции, возле Бетюна. Уже совсем рассвело. С негромким хлопком вспучилась земля. Под машиной проявилась пара маленьких платформ, отливавшая белым в свете туманного утра. Ещё один хлопок, и они исчезли — корабль дезинтегрировал их.
Я направилась в Париж. Когда я жила в Кенсингтоне, у меня была машина поменьше — «Фольксваген Гольф», и по сравнению с ним «Вольво»-универсал смахивал на танк. Через брошь у меня на груди, выполнявшую функции терминала, корабль давал указания, как быстрее всего доехать до Парижа и затем разыскать на улицах дом Линтера. Но даже располагая его поддержкой, я нашла город, целиком, казалось, погружённый в безостановочную бессмысленную гонку по кругу, скорее неприятным. Я успешно добралась на место и припарковалась во дворике дома рядом с бульваром Сен-Жермен, где Линтер снимал квартиру. И, к своему огромному разочарованию, не застала его там.
— Чёрт подери, где его носит? — сказала я в пространство, стоя на балконе перед квартирой — руки на бёдрах, взгляд прикован к запертой двери. День обещал быть солнечным и жарким.
— Не знаю, — ответила брошь.
Я посмотрела на неё, постаравшись придать лицу доброжелательное выражение.
— Что?
— У Дервлея привычка оставлять свой терминал в квартире, когда он куда-то уходит.
— А… — подумав, я остановилась, потом сделала пару глубоких вдохов, уселась на ступеньки и решительно выключила терминал.
Что-то неладное творится. Линтер всё ещё в Париже, хотя изначально его посылали совсем не сюда. Его пребывание здесь должно было стать ничуть не более длительным, чем моя лондонская миссия. Никто на корабле не видел его с тех пор, как мы впервые прибыли на планету; похоже, что он вообще ни разу не возвращался на корабль. В отличие от всех остальных. Но почему он решил остаться? О чём он вообще думает, разгуливая без терминала? Это форменное безумие. А вдруг с ним что-то случится? (Такая возможность казалась мне вполне вероятной, учитывая парижский стиль вождения, с которым я уже успела познакомиться.) Или он ввяжется в драку? Чёрт подери, почему корабль относится к этому с таким спокойствием? Выйти из дому без терминала вполне допустимо в каком-нибудь укромном хабитате, а где-нибудь в Гибралтаре или на борту нашего корабля это даже приветствуется, но здесь? Это было всё равно что прогуляться по парку развлечений без пушки… и то, что местные жители так поступают постоянно, не делало его решение менее сумасбродным.
Я окончательно уверилась, что эта маленькая вылазка в Париж значила куда больше, чем корабль изначально мне наплёл. Я попыталась было вытянуть из этой твари побольше информации, но он меня игнорировал, так что я просто встала, бросила машину во дворе и отправилась гулять. Я шла по бульвару Сен-Жермен, пока не дошла до Сен-Мишель, затем повернула к Сене. Погода была солнечная и тёплая, магазины и лавки полнились людьми, выглядевшими столь же космополитично, что и в Лондоне, ну разве что чуть более стильно, если брать в среднем. Я думаю, что сперва была немного разочарована; это место мало чем отличалось от уже известных мне. Те же товары, те же торговые марки: Мерседес-Бенц, Вестингхауз, Американ-Экспресс, Де Бирс и так далее… Но постепенно дух города стал проникать в меня. Пожалуй, даже сейчас, по прошествии стольких лет, здесь можно было уловить некий отзвук Парижа, описанного Миллером (я перелистала его Тропики[17] дважды: вчера вечером и ещё раз — этим утром). Здесь всё было словно по-другому перемешано, хотя и составлено из тех же ингредиентов; традиции, коммерция, национальная гордость… Больше всего мне понравился язык. Приложив известные усилия, я могла добиться, чтобы меня поняли, хотя и очень приблизительно (акцент мой, предупредил корабль, был ужасен), могла прочесть дорожные знаки и объявления… Но когда на нём говорили в обычном темпе, я едва могла разобрать одно слово из десяти. Речь парижан походила на музыку, на непрерывный поток звуков.
С другой стороны, они проявляли видимое нежелание общаться на каком-либо ином языке, и мне казалось, что в Париже найдётся даже меньше людей, способных изъясниться по-английски, чем в Лондоне — согласных поговорить по-французски. Я склонна была отнести это на счёт имперских комплексов.
Я стояла в тени собора Парижской Богоматери, задумавшись так глубоко, что и сама походила на одно из украшений этой глыбы тёмно-коричневого камня, которую они называли façade (заходить внутрь мне не хотелось; я уже достаточно насмотрелась на соборы, да что там, даже мой интерес к замкам стал понемногу угасать). Корабль хотел, чтобы я поговорила с Линтером. Зачем? Я не могла ни понять этого сама, ни принять чужие объяснения. Никто не встречал этого парня, никто не говорил с ним, никто не получал от него никаких сообщений за всё время миссии на Землю. Что с ним стряслось? И что мне со всем этим теперь делать?
Пребывая в полном недоумении, я шла по берегу Сены, держась в тени всех этих мрачных, тяжеловесных зданий. Я помню аромат свежеобжаренного кофе (всё это время кофе продолжал неуклонно дорожать; вот вам и саморегулирующийся рынок!), помню, как начинала блестеть свежевымытая брусчатка, когда, деловито открыв уличные краны, за работу принимались низкорослые уборщики. Они пользовались старыми тряпками, намотанными на швабры, чтобы перегнать воду от одного края тротуара к другому. Хотя бесплодные раздумья и растравляли мне душу, пребывание здесь всё же казалось мне чудом. В этом городе было нечто совершенно особенное, подбивавшее тебя радоваться уже одному тому, что ты жив… Вдруг я очутилась на острове Сите, не знаю как, хотя помню, что изначально я направлялась к Центру Помпиду, чтобы от него дважды повернуть и пройти через Мост Искусств. На оконечности острова я обнаружила маленький треугольный парк. Он походил на выкрашенный зелёной краской носовой кубрик морского судна, чья корма гордо разрезала мутные воды древней Сены, омывавшие огромный город. Я прошла через парк, держа руки в карманах и изображая праздношатающуюся туристку, но затем увидела нечто исключительно странное и почти тревожащее — ступени, ведущие вниз между глыб грубо обтёсанного белого камня. Я на мгновение остановилась, потом решила спуститься по ним к реке. Я оказалась в огороженном дворике, откуда, в принципе, можно было выйти к воде, но этот единственный выход был перекрыт каким-то перекошенным сооружением из воронёной стали. Мне стало не по себе. В строгой геометрии постройки было что-то внушающее ужас, принуждавшее чувствовать себя маленьким, слабым и беззащитным. Нависавшие надо мной белокаменные глыбы наводили на мысль о том, как хрупки под ними будут человеческие кости. Я была здесь совсем одна. Почти инстинктивно я попятилась назад, в сумрак перехода, ведущего обратно в залитый солнцем парк.
Это был Мемориал Депортации[18].
Я помню, как тысячи тусклых огоньков, расставленные рядами, озаряли туннель, помню торжественные слова, вырезанные на камне в отдалённом углу дворика… Это поразило меня до глубины души. Больше ста лет минуло с тех пор, но холод того места до сих пор живёт во мне; он пробирается по моему хребту, когда я диктую эти слова; я стираю и снова пишу их на планшете, и кожа моя покрывается мурашками.
Впечатление это не ослабевает со временем; подробности той прогулки столь же свежи в моей памяти сейчас, что и спустя лишь несколько часов, и я знаю, что они будут со мной в час моей смерти.
3.2 Всего лишь очередная жертва двойных стандартов
Я вышла оттуда в каком-то отупении. Но и злилась тоже. Я злилась на них за то, что они сумели так зацепить меня, поразить в самое сердце. Конечно же, я была зла и на их глупость, их маниакальное варварство, их склонность к бездумным поступкам, животную покорность, ужасающую жестокость. На все чувства, о которых и должен был напоминать мемориал.
Но всего более я была поражена тем, как этим людям удалось создать столь выразительный символ собственных кошмарных деяний. Как смогли они вложить столько человечного в напоминание о бесчеловечном? Я и подумать не могла, что им такое под силу. Все книги, прочитанные мной, все фильмы, просмотренные на борту корабля, не могли подготовить меня к такому. А я не любила попадать впросак.
Я покинула остров и прошлась по правому берегу реки до Лувра, побродила по его галереям и выставочным залам, глядя на произведения искусства и не видя их. Я просто пыталась прийти в себя. Наконец я проделала небольшое упражнение по размягчению мгновения (Это выражение практически не поддаётся адекватному переводу. — Примеч. дрона.), и, готовясь предстать перед Моной Лизой, уже практически взяла себя в руки. Джоконда несколько разочаровала меня — такая маленькая, тёмная, вся в окружении людей, камер и охранников. Девушка безмятежно улыбалась из-под защитного стекла.
Я не нашла где присесть, и постепенно у меня разболелись ноги. Тогда я отправилась в Тюильри, прошла по широким пыльным аллеям между маленьких деревьев и наконец отыскала восьмиугольный пруд со скамейками вокруг него, — дети и их воспитатели запускали в плавание модели яхт. Я какое-то время наблюдала за ними.
Любовь.
Может быть, дело в ней? Неужели Линтер был кем-то очарован, и кораблю пришло в голову, что он может не захотеть вернуться? Хотя с этих слов начинается не одна тысяча романтических историй, ещё не факт, что этого не могло произойти взаправду. Я сидела у восьмиугольного пруда, размышляя обо всём этом, и ветер, разметавший мою причёску, не забывал трепать и лоскутные паруса яхт. Игрушки носились по неспокойной глади пруда, сталкивались с его стенками, попадали в перемазанные ручонки круглолицых детишек, которые немедля спускали их обратно.
Я пошла обратно, прогулялась вокруг Дома Инвалидов, где увидела более или менее ожидаемо выглядевшие военные трофеи — старые танки «Пантера» и ещё более древние артиллерийские орудия, выстроившиеся в ряд, будто прислонённые к стене штабеля тел. Я перекусила в довольно милом маленьком кафе у станции метро «Сен-Сюльпис» — там Вам предложили бы сесть на высокий табурет у барной стойки, выбрать себе кусок кровоточащего мяса и самим зажарить его на гриле прямо над открытым огнём, поддерживаемым горением углей. Мясо жарилось бы на гриле прямо у вас под носом, пока Вы потягивали бы свой аперитив, и когда Вам показалось бы, что оно уже готово, Вы должны были сообщить об этом официантам. Они сняли его с огня и подали мне. Я сконфуженно пробормотала: «Non non; un peu plus… s'il vous plait»[19].
Мужчина, сидевший рядом со мной, ел мясо, приготовленное иначе — кровь ещё сочилась из куска. Проведя пару лет в Контакте, вы научитесь здоровому равнодушию к таким вещам, но я вдруг удивилась, как я вообще могу сидеть здесь и есть это после визита в Мемориал. Я знавала многих людей, которых одна мысль о подобном времяпрепровождении повергла бы в ужас. Да и на самой Земле жили миллионы вегетарианцев, которые разделяли эту точку зрения (а стали бы они есть наше синтетическое мясо? Вряд ли, решила я).
Чёрная грилевая решётка поверх углей напоминала мне прутья мемориала, но я ограничилась тем, что отвела взгляд и доела свою порцию, по крайней мере большую часть. Я заказала ещё пару бокалов густо-красного вина и дала им возыметь действие, и к тому моменту, когда обед был окончен, я пришла в более или менее спокойное расположение духа, а к окружающим и вовсе была настроена весьма доброжелательно. Я даже ухитрилась расплатиться без лишних напоминаний (не думаю, чтобы и Вам приходилось часто платить за покупки…), после чего вышла на залитую солнцем улицу. Я направилась к дому Линтера, заглядывая в магазинчики, рассматривая дома и пытаясь не упасть при этом на тротуар. Я купила газету и бегло просмотрела её, надеясь найти для себя что-то ценное в новостях наших ничего не подозревавших хозяев. Основное внимание уделялось нефти. Джимми Картер обратился к американцам, призывая их потреблять меньше бензина, а норвежцы тем временем пытались потушить пожар в Северном море. Корабль в недавней сводке новостей упомянул оба эти события. Конечно же, он знал, что меры, предпринятые Картером, не могут дать эффекта без радикальных перемен в самой структуре экономики, а одна из деталей буровой установки закреплена в положении, обратном надлежащему. Я взяла заодно и какой-то журнал и к Линтеру поднялась, комкая в руках свой экземпляр «Штерна», в полной готовности немедленно спуститься несолоно хлебавши. У меня уже возникли некоторые планы, например такие: поехать в Берлин через поля сражений Первой мировой войны, мимо старых солдатских могил, прослеживая, как темы войны и смерти реализованы авторами мемориальных построек на всём пути в расколотую надвое столицу бывшего Третьего Рейха.
Но во дворе я обнаружила автомобиль Линтера, припаркованный сразу за моим «Вольво». Он ездил на «Роллс-Ройсе» модели «Серебряное облако» — корабль полагал, что мы вправе потакать своим маленьким прихотям. В любом случае, устроить шоу легче, нежели сохранять всё в строгом секрете, ведь для западного капитализма в особенности характерна снисходительность к причудам богачей — так что любая сколь угодно странная выходка не могла бы выдать наше инопланетное происхождение.
Я поднялась по лестнице и позвонила, затем немного подождала, прислушиваясь к смутному шуму в апартаментах. Небольшое объявление в дальнем углу двора привлекло моё внимание, и я позволила себе кислую усмешку.
Линтер появился на пороге. На его лице улыбки не было. Он приоткрыл дверь и немного замешкался.
— Госпожа Сма, корабль сообщил мне, что вы скоро будете.
— Привет, — сказала я, входя внутрь.
Квартира оказалась куда просторнее, чем могло показаться снаружи. Там стоял запах дорогой кожи и нового дерева. Она была светлая, чистая, богато обставленная, полная книг и пластинок, плёнок и журналов, картин и предметов искусства. Аппартаменты ничем не напоминали моё собственное жилище в Кенсингтоне. Они выглядели… обжитыми.
Линтер показал мне на чёрное кожаное кресло на персидском ковре, покрывавшем пол тикового дерева, затем прошёл к бару, не оборачиваясь ко мне.
— Выпьете?
— Виски, — сказала я по-английски. — Как пишется это слово на бутылке, меня не волнует.[20]
Я не стала садиться в кресло, а прошлась по комнате, оглядываясь вокруг.
— У меня «Джонни Уокер».
— Отлично.
Я смотрела, как он поднял квадратную бутылку одной рукой и стал разливать виски. Дервлей Линтер был выше меня и заметно лучше развит физически. Опытный глаз уловил бы нечто необычное — не соответствующее телосложению обычных людей Земли — в посадке его плеч. Он угрожающе навис над бутылями и бокалами так, будто кто-то намеревался помешать ему перелить напиток из одного сосуда в другой.
— С чем-нибудь смешать?
— Нет, спасибо.
Он протянул мне бокал, сам отдёрнул маленькую штору, извлёк из-за неё бутылку и налил себе «Будвайзера» — настоящего, чехословацкого. Когда же эта маленькая церемония была завершена, он наконец уселся.
Кресло было изготовлено как бы не у Бахауса. Во всяком случае, оно выглядело как настоящее.
Его лицо было мрачным и серьёзным. Каждая чёрточка, казалась, сопротивлялась пристальному наблюдению: большой подвижный рот, широкий нос, светлые, но глубоко посаженные глаза, густые, точно у беглого каторжника, брови, неожиданно морщинистый лоб. Я пыталась припомнить, как он выглядел раньше. Но не могла, так что было затруднительно сказать, какой облик — нынешний или теперешний — ближе к его «нормальному» состоянию. Он перекатывал бокал с пивом в своих крупных ладонях.
— Кораблю показалось, что нам не мешало бы поговорить друг с другом, — сказал он, отпил примерно половину пива и поставил бокал на маленькую подставку, сделанную из полированного камня. Я поправила брошь. — Но тебе так не кажется, не так ли?
Он широко развёл руки, потом обхватил ими грудь. На нём были брюки и жилет из одного тёмного, дорогого по виду костюма.
— Я думаю, что это может быть… бесполезно.
— Ну… я не знаю… разве всё должно непременно приносить пользу? Я подумала… корабль предположил, что нам надо поговорить, и это…
— И что?
— И это всё. Правда. — Я закашлялась. — Я не… он не сказал мне, что происходит.
Линтер внимательно посмотрел на меня, потом опустил взгляд на свои ноги. Он носил чёрные ботинки. Я потягивала виски и одновременно осматривала комнату, пытаясь обнаружить следы женского присутствия или вообще какие-то признаки, что тут живут двое. Мне это не удалось. Комната была уставлена вещами — графические наброски и картины маслом на стенах, последние — в основном работы Брейгеля и Лоури[21], абажуры от Тиффани, аудиосистема «Банг и Олафсен»[22], несколько антикварных часов, дюжина (или около того) статуэток из дрезденского фарфора (здесь я могла ошибиться), китайский шкафчик, покрытый чёрным лаком, большая четырёхугольная ширма, расшитая павлинами с бесчисленными глазками на перьях…
— О чём эти вещи говорят тебе? — спросил Линтер.
Я передёрнула плечами.
— Что? — переспросила я. — Ну, они говорят, что нам надо поговорить.
Он улыбнулся странной невыразительной улыбкой, и мне показалось, что весь разговор был чем-то вроде бессмысленного одолжения с его стороны. Потом он выглянул в окно. Ему явно не хотелось ни о чём больше говорить. Я уловила краем глаза какой-то цветной просверк и, обернувшись, увидела большой телевизор, одну из тех моделей, которые снабжают специальными откидными дверками, чтобы в минуты бездействия они выглядели, словно обычный шкаф. Дверцы были неплотно прикрыты, а телевизор за ними — включён.
— Хочешь?.. — спросил Линтер.
— Нет, я не… — Но он поднялся, расцепил захват, в который сам себя заключил своими элегантными руками, подошёл к шкафчику и театральным жестом распахнул дверцы, после чего вернулся на место.
Мне совсем не хотелось сидеть и смотреть телевизор, но с выключенным звуком он не был так уж назойлив.
— Мои отчёты на столе, — сказал Линтер, ткнув пальцем в указанное место.
— Я хотела бы, чтобы ты — кто угодно — объяснил мне, что тут творится.
Он посмотрел на меня так, словно это была скорее самоочевидная ложь, чем искренняя просьба, потом покосился на экран телевизора. Я предположила, что тот настроен на один из корабельных каналов, поскольку картинка всё время скачками менялась, показывая фрагменты шоу и других программ из самых разных стран, передаваемых в разных форматах, и постоянно приходилось ждать, пока проявится очередной канал. Под неслышимую песню танцевала, выделывая роботоподобные движения, группа в ярко-розовых костюмах. Их сменило изображение платформы «Экофиск», извергавшей грязно-коричневый фонтан ила и нефти. Потом экран мигнул опять, и на нём возникла сцена в переполненной каюте из Ночи в опере[23].
— Так ты ничего не знаешь?
Линтер закурил «Собрание». Этот поступок был сродни «Гм» корабля, с тем исключением, что Линтеру вкус сигарет явно нравился — в этом наши предпочтения разнились. Мне он закурить не предлагал.
— Нет, нет, нет! Смотри, как всё было: корабль явно хотел, чтобы я тут побывала для большего, чем простой разговор… но разве ты сам не играешь в какие-то игры? Это вконец рехнувшееся существо отправило меня на Землю в «Вольво», я в нём просидела всю дорогу. Думаю, что этот случай нисколько его не озадачил, так что он наверняка пришлёт пару истребителей «Мираж», если понадобится вмешаться. Мне ещё в Берлин надо ехать, а это ведь далеко, ты знаешь? Так что… просто скажи мне, в чём дело, или вели мне убираться, или… ладно?
Он курил сигарету и изучал меня, щурясь сквозь дым. Потом закинул ногу за ногу и, сдув некую воображаемую пылинку с отворота брюк, с явным интересом воззрился на ботинки.
— Я сказал кораблю, чтобы, когда он решит улетать, мне разрешили остаться на Земле, что бы ни случится. — Его передёрнуло. — Вступим мы в контакт… или нет.
Он посмотрел на меня, как бы приглашая присоединиться.
— А какая-то особая причина?.. — ошеломлённо выдавила я. Я всё ещё думала, что виной этому женщина.
— Да. Мне нравится это место. — Он то ли фыркнул, то ли засмеялся. — Здесь я, для разнообразия, чувствую себя живым. Я хочу остаться. Я это сделаю. Я намерен поселиться здесь.
— Ты хочешь умереть здесь?
Он улыбнулся, посмотрел куда-то вдаль, потом перевёл взгляд на меня.
— Да.
Это было сказано с такой непоколебимой уверенностью, что я тут же заткнулась.
Мне было нехорошо. Я встала и прошлась по комнате, осмотрела книжные полки. Он, казалось, читал так же много, как и я. Я задумалась, задался ли он целью просто заполнить пространство или же в самом деле прочёл что-нибудь из этого с обычной для себя скоростью. Тут были Достоевский, Борхес, Грин, Свифт, Лукреций, Кафка, Остин, Грасс, Беллоу, Джойс, Конфуций, Скотт, Мейлер, Камю, Хемингуэй, Данте.
— Скорей всего ты умрёшь здесь, — мягко сказала я. — Я думаю, что корабль ограничится наблюдением, но не будет вступать в контакт. Разумеется…
— Это было бы лучше всего. Превосходно.
— Это ещё не… не решено официально, но я… я подозреваю, что именно так всё и обернётся. — Я отвернулась от книг. — И что, это правда? Ты и в самом деле хочешь умереть здесь? Ты не шутишь? Но как…
Он сидел, чуть подавшись вперёд из кресла, ероша чёрные волосы одной рукой. Его длинные, все в кольцах, пальцы беспорядочно блуждали в кудрявой шевелюре. В мочке его левого уха виднелось что-то вроде серебряной шпильки.
— Превосходно, — повторил он. — Это меня вполне устроит. Если мы вмешаемся, в этом месте всё будет уничтожено.
— А если мы не вмешаемся, они уничтожат его сами.
— Сма, не банальничай. — Он крепко сжал сигарету и разломил её посередине, оставив большую часть невыкуренной.
— А вдруг они тут всё взорвут к чертям?
— Гммм…
— Ну и?
— Ну и что? — отозвался он.
На Сен-Жермен завыла сирена, эффект Допплера менял высоту её тона по мере удаления.
— Возможно, это и есть цель их движения. Ты что, хочешь увидеть, как они принесут себя в жертву своим…
— Чушь, — его лицо искривилось.
— То, что ты творишь, и есть настоящая чушь, — сказала я ему. — Даже корабль беспокоится. Единственная причина, по которой они ещё не приняли окончательного решения[24], состоит в том, что они знают, как тут хреново будет вскоре после этого.
— Сма. Меня это не волнует. Я просто хочу остаться. Мне ничего больше не нужно ни от корабля, ни от Культуры. Ничего связанного со всем этим.
— Ты, верно, спятил. Ты такой же безумец, как и все они тут. Они тебя убьют. Тебя раздавит поезд, ты погибнешь в авиакатастрофе, ты сгоришь при пожаре или… или…
— Я оцениваю свои шансы трезво.
— Но… а что, если тобой займутся эти, как их там, спецслужбы? Что, если однажды ты получишь серьёзную травму и попадёшь в больницу? Да ты оттуда никогда больше не вернёшься. Им достаточно будет одного взгляда на твои внутренние органы, одного анализа твоей крови, чтобы распознать в тебе пришельца. Тебя сцапают военные. Они тебя заживо вскроют!
— Сомневаюсь, что им это удастся. А если удастся, ну так что ж.
Я снова села. Я вела себя точно так, как должна была, по расчётам корабля. Мне подумалось, что Линтер и обезумел-то в точности так, как некогда Капризный, а теперь это существо использует меня, чтобы поговорить с ним и вразумить. Какие бы действия корабль уже ни предпринял, сама природа решения, принятого Линтером, была такова, что Капризный был последним существом, которое могло бы на него повлиять. С технологической и этической точек зрения корабль представлял собой предельное воплощение всего, на что была способна Культура, но именно такое мудрёное совершенство делало эту штуку абсолютно бессильной здесь.
Я поймала себя на том, что начинаю подыскивать оправдания Линтеру, каким бы глупым он ни казался мне. В этом мог быть (или не мог быть) замешан местный житель, но моё первоначальное, всё крепнущее, впечатление было таково, что проблема ещё сложней — и её куда труднее будет уладить. Возможно, он всё-таки влюбился, но, увы, не в конкретного человека. Он влюбился в Землю. Во всю эту грёбаную планету. Непростительный просчёт кадровой службы Контакта: им полагалось загодя отсеивать людей, способных выкинуть эдакий фортель. Если именно так и случилось, то у корабля было куда больше трудностей, чем сперва можно было подумать. Они тут говорят, что влюбиться в кого-то — это всё равно как если бы тебе в голову запала мелодия, под которую ты не можешь перестать свистеть. И даже больше того, я слыхала, что в таких случаях, как у Линтера, туземцы столь же далеки от любви к конкретному человеку, как Линтер — от посвистывания под навязчивую мелодию в своей голове.
Я вдруг разозлилась. На Линтера и на корабль.
— Я думаю, это обернётся большими неприятностями не только для тебя, но и для нас… для Культуры, а также и для этих людей. Это крайне эгоистичный и рискованный поступок. Если тебя поймают, если они узнают… это зародит в них паранойю, и они будут настроены враждебно при всяком новом контакте, безразлично — по их собственной инициативе или по чьей-то ещё. Ты можешь заставить их… ты сделаешь их безумцами. Ты заразишь их этим.
— Но ты сказала, что они уже безумны.
— То, что ты сделаешь, оставит тебе лишь очень мало шансов прожить полный срок твоей жизни. Пусть даже эти шансы реализуются, и ты проживёшь века. Как ты им это объяснишь?
— К тому времени они уже наверняка разработают препараты, предотвращающие старение. Впрочем, я всегда могу переселиться в другое место.
— У них не будет таких препаратов ещё как минимум полвека; или даже в течение столетий, если их прогресс замедлится. Даже без всякого Холокоста. Уфф… да посмотри ты вокруг. Ты сделаешься беглецом, дезертиром. Станешь вечным чужаком. Ты всегда будешь на своей собственной стороне. Ты точно так же будешь отрезан от них, как и от нас. Да блин же, ты всегда будешь только собой! — Я заговорила громче и опёрлась одной рукой на книжную полку. — Читай книги, сколько влезет, ходи на концерты, в театры, в оперу, смотри кино, забивай себе голову всем этим дерьмом. Ты не станешь одним из них. Ты всегда будешь смотреть на них глазами человека Культуры и думать мозгом человека Культуры; ты не можешь… не можешь просто взять и отбросить всё это в сторону, притвориться, что этого никогда не было с тобой. — Я топнула ногой. — Во имя всех богов, Линтер, ты просто неблагодарная скотина!
— Послушай, Сма, — сказал он, поднявшись из кресла. Он сгрёб в охапку бокал пива и прошёлся по комнате, то и дело выглядывая из окон. — Никто из нас ничего Культуре не должен. Ты это знаешь. Долги, обязанности, ответственность, всё такое… об этом должны заботиться такие люди, как они, а не такие, как я. — Он повернулся ко мне. — Не такие, как мы. Ты делаешь то, что хочешь. Корабль делает то, что хочет. Я делаю, что хочу. Всё в порядке. Просто дай всем делать то, что они сами хотят, ладно? — Он оглянулся в маленький дворик и допил пиво.
— Ты хочешь быть одним из них, но не хочешь подчиняться тем же обязательствам, что они.
— Я не сказал, что хочу стать одним из них. Чтобы… чтобы сделать то, на что я решился, я должен был пожелать каких-то обязанностей, но эти обязанности не имеют ничего общего с тем, о чём размышляет звездолёт Культуры. Во всяком случае, они обычно не склонны об этом думать.
— А что, если Контакт решит устроить нам сюрприз и заявится сюда?
— Я в этом сомневаюсь.
— Я тоже. Именно поэтому я думаю, что это может случиться.
— А я так не думаю. Хотя это не помешало бы нам, а вовсе не другой стороне. — Линтер обернулся и взглянул на меня. Но в то мгновение я совсем не готова была пререкаться.
— Однако, — продолжил он после паузы, — Культура обойдётся без меня. — Он внимательно изучал донышко своего бокала. — Должна обойтись.
Я помолчала минуту, пока телевизор сам собой переключался с канала на канал.
— Ты вообщё о чём? — спросила я решительно. — Ты можешь без всего этого?..
— Легко, — засмеялся Линтер. — Послушай, ты что, думаешь, что я не мог бы…
— Нет. Это ты послушай меня. Как долго, по твоему мнению, это место пробудет в своём теперешнем состоянии? Десятилетие? Два? Разве ты не можешь прикинуть, как разительно здесь всё переменится… ну, скажем, в следующем веке? Мы так привыкли, что вокруг всё неизменно, что общество и технологии — ну, по крайней мере, технологии, доступные по первому же требованию — за всю нашу жизнь меняются лишь незначительно… Я не знаю, кто из нас сумел бы тут долго выдержать. Я даже думаю, что на тебе это скажется в куда большей мере, чем на местных. Они привыкли меняться. Они привыкли, что перемены происходят быстро. Хорошо, пусть даже тебе нравится их нынешний образ жизни, но что случится в будущем? А что, если 2077-й будет отличаться от теперешнего года, как тот — от 1877-го? Это вполне может быть закатом Золотого Века, преддверием мировой войны… или нет? Как ты думаешь, велика ли вероятность, что status quo — нынешнее превосходство Запада над странами третьего мира — сохранится? Я тебе обещаю: подожди до конца века — и ты ощутишь страшное одиночество, ужас и изумление, почему они покинули тебя. Ты будешь терзаться самой жестокой ностальгией по нынешней эпохе, ведь ты будешь помнить их куда лучше, чем любой из них, а вспомнить что-то предшествующее ей — не сможешь.
Он стоял и смотрел на меня. По телевизору показали (чёрно-белый) балет, потом какое-то интервью с участием двоих белых мужчин, отчего-то показавшихся мне американцами (и странную, типично американскую картину), потом викторину, потом шоу кукол (изображение вновь стало монохромным). На куклах были стринги. Линтер опустил бокал на каменную подставку и, подойдя к аудиосистеме, стал возиться с проигрывателем. Я задумалась, какие ещё достижения жителей этой планеты всё-таки прошли мимо меня незамеченными.
Какое-то время картинка на экране оставалась неизменной. Передача показалась мне знакомой. Даже больше того, я была вполне уверена, что уже видела её. Это была пьеса, написанная уже в этом веке… американским писателем, но я… (Линтер сел на своё место, и зазвучала музыка — Четыре времени года).
Да. Послы Генри Джеймса[25]. Телепостановка, которую я видела на канале ВВС в Лондоне… или, может быть, в записи на борту корабля. Я не могла сказать точно. Я помнила только сюжет — в общих чертах — и сеттинг; но оба они казались столь подходящими к нашей с Линтером маленькой беседе, что я вдруг усомнилась — не следит ли за нами эта тварь наверху? Вполне могла бы, если хорошенько подумать. Ему было бы это нетрудно — корабль мог изготовить шпионские устройства столь миниатюрные, что серьёзным препятствием для устойчивости камеры стало бы броуновское движение. Была ли пьеса своего рода подсказкой сверху?
Пока я думала об этом, пьеса сменилась рекламой дезодорантов.
— Я уже говорил тебе, — тихо сказал Линтер, прерывая мои размышления, — что я реалистично оцениваю свои шансы. Ты что, считаешь, что я не думал об этом раньше — много раз? Это не внезапное решение, Сма. Я ощутил его в себе в самый первый день по прибытии, но я подождал несколько месяцев, никому ничего не говоря, чтобы обрести уверенность. Это место я искал всю свою жизнь. Я получил здесь всё, о чём всегда мечтал. Я всегда знал, что узнаю это место, когда найду его. И я нашёл. — Он покачал головой. Мне показалось, что ему стало грустно. — Я остаюсь, Сма.
Я заткнулась.
Мне казалось, что вопреки всему тому, что он только что сказал, он на самом деле не задумывался, как может перемениться лик планеты за время его жизни — а дни его, вероятно, всё же будут долги. Но я не хотела слишком быстро и жёстко давить на него.
Я приказала себе расслабиться и пожала плечами.
— Как бы там ни было, мы не можем предсказать, что собирается делать корабль и каковы будут их решения.
Он кивнул, взял салфетку с подставки и скомкал её в ладони. По комнате, точно пронизанная солнечными бликами вода, струилась музыка. Точки превращаются в линии, те сплетаются в прихотливом танце.
— Я знаю, — сказал он, всё ещё глядя сквозь толстое стекло, — что это покажется безумным… но я… но мне просто нужно быть в этом месте.
Он вроде бы впервые посмотрел на меня без сердитого вызова или деланного хладнокровия.
— Я понимаю, что ты имеешь в виду, — сказала я, — но я не могу принять это в точности так, как ты… может, я просто более недоверчива по природе, чем ты… И хотя тебе, кажется, куда больше интересны все вокруг, чем ты сам… ты воображаешь, будто они не способны достичь принципиально иного уровня понимания проблемы, нежели ты. — Я вздохнула, подавив смешок. — Я имею в виду, что ты надеешься… изменить своё собственное сознание.
Линтер помолчал какое-то время, продолжая всматриваться в глубины цветного стекла.
— Может, мне это удастся, — он пожал плечами. — Может быть.
Он задумчиво посмотрел на меня и вдруг закашлялся.
— Корабль говорил тебе, что я побывал в Индии?
— В Индии? Нет. Не сказал.
— Я там провёл несколько недель. Я не докладывал Капризному о своих перемещениях, но он, конечно, всё знает.
— Зачем? Почему тебе захотелось туда съездить?
— Мне хотелось увидеть это место, — сказал Линтер, рывком подавшись вперёд и продолжая комкать салфетку. Потом он положил её на подставку и стиснул ладони. — Это было… так красиво. Так красиво. Если у меня и оставались какие-то сомнения, то они растаяли там.
Он глянул на меня, и его лицо вдруг стало открытым, просветлело и выразило крайнюю сосредоточенность. Он широко развёл руки и вытянул пальцы.
— Это так контрастировало со всем, что…
Он огляделся по сторонам, как бы в бессилии передать глубину своих чувств.
— Этот свет… огни… свет и тень всего этого… Грязь и мерзость. Калеки с распухшими от голода животами. Вся эта немыслимая бедность, из которой рождается такая красота… Простая девчонка из калькуттских трущоб показалась мне немыслимо хрупким цветком, как если бы… я… сперва тебе не верится, что среди нищеты и гор отбросов… и ничто её не запачкало, не запятнало её красоты… это было как чудо, как откровение.
И ведь ты понимаешь, что она будет такой от силы пару лет, что проживёт она всего несколько десятилетий, что она безобразно растолстеет и родит шестерых детей, а потом станет морщинистой старухой… Чувство, и воплощение, и всё это ошеломляет… — Его голос снизился до шёпота, и он взглянул на меня беспомощно, почти уязвлённо. В эту минуту мне следовало бы отпустить самый красноречивый и беспощадно-резкий комментарий из всех. Но именно в ту минуту я не смогла этого сделать.
И я осталась сидеть в молчании, а Линтер продолжал:
— Я не знаю, как это объяснить. Здесь средоточие жизни. Я жив. Если б я умер вчера, то вся моя жизнь стоила бы этих нескольких месяцев, что я провёл тут. Я понимаю, что, оставаясь здесь, иду на риск, но в том-то всё и дело. Я знаю, что могу столкнуться с одиночеством и ужасом. Я даже склонен полагать, что так и случится. Я жду этого. Но — опять-таки — оно того стоит. Одиночество стоит всего остального! Мы ждём, что всё тут будет так, как мы себе придумали. Но эти люди не укладываются в наши схемы. Они творят добро и на каждом шагу смешивают его со злом. И это дарит им смысл жизни. Им интересно жить. Перед ними открываются неизведанные возможности… Эти люди понимают истинный смысл трагедии, Сма. Они не играют её. Они проживают её. А мы — аудитория. Мы сидим и смотрим.
Он сидел, глядя куда-то в сторону, а я не могла отвести от него глаз. Огромный город шумел далеко под нами, солнечный свет уходил из комнаты, когда облака пробегали над нами, и снова возвращался в комнату, а я думала: Ах ты ублюдок, ах ты бедняга, они всё-таки достали тебя.
Вот мы, с нашим сказочным ОКК, нашей превосходящей разумение машиной, способной извести под корень всю их цивилизацию или слетать до Проксимы Центавра и обратно, обернувшись меньше чем за сутки; напичканной технологиями, рядом с которыми их бомбы, испепеляющие города, не более чем шутихи для фейерверка, а их суперкомпьютеры — всё равно что калькуляторы; с кораблём, близким к сублимации[26] в своей всепроникающей мощи и неутолимой жажде познания… Вот мы на этом корабле, среди всех этих модулей, платформ, спутников, катеров, дронов и «жучков», просеивающих планету сквозь самое тонкое из сит, вынюхиваем их самые большие секреты, их самые тайные мысли, подглядываем за их величайшими достижениями, подчиняем себе их цивилизацию так безоговорочно, как не смог ещё ни один захватчик за всю их историю, и глазом при этом не моргнув на все их ничтожные вооружения; исследуем их историю, искусство и культуру стократ тщательней, чем всю их зашедшую в тупик науку, а религии и политику — так, как доктор мог бы изучать симптомы болезни… и несмотря на всё это, на всю нашу мощь, всё наше превосходство в науке, технологии, мышлении и поведении, — передо мной сидит этот несчастный сосунок, пленённый и разоружённый теми, кто понятия не имеет о его существовании; покорённый ими, околдованный ими, совершенно беспомощный. Эту бесчестную победу варвары будут славить в веках.
Нельзя сказать, что я пребывала в существенно лучшем положении. Мне, может, и хотелось совершенно иного, чем Дервлею Линтеру, но сомнения мои были чересчур сильны, чтобы я могла настаивать на своём. Мне не хотелось уходить. Я не желала оставлять их наедине с собой, обезопасить от нашего влияния, чтобы они успешно пожрали самих себя. Я стремилась к максимально заметному вмешательству. Я хотела перетряхнуть это место так основательно, что Лев Давидович[27] мной гордился бы.
О, как я мечтала, чтобы все эти генералы хунт наложили в штаны, осознав вдруг, что будущее — говоря земными словами — будет красным. Ярко-красным.
Конечно, корабль и меня считал сумасшедшей. Возможно, он предположил, что мы с Линтером друг друга каким-то образом обезвредим. И оба выздоровеем.
Ибо Линтер не хотел делать ничего, а я хотела совершить тут всё, что только возможно. Корабль — учитывая советы, которые давали ему прочие Разумы, — склонялся, вероятно, к позиции Линтера в большей степени, чем к моей, но это тем более означало, что мы не можем оставить его здесь. Он всегда будет источником неопределённости, маленькой бомбой с часовым механизмом, тикающим в самом сердце контрольного эксперимента по невмешательству, который, скорее всего, будет начат на Земле. Потенциальное орудие радикального вмешательства, готовое, в согласии с принципом Гейзенберга, сработать в любой момент.
Я больше ничего не могла сделать для Линтера. Разве что дать ему поразмыслить над тем, что я сказала. Дать ему понять, что не только корабль считает его дураком и эгоистом. Как знать, вдруг это окажет на него какое-то воздействие.
Я попросила его покатать меня на «Роллс-Ройсе» по Парижу, потом мы роскошно поужинали на Монмартре и в конце концов оказались на Левом берегу, пройдя через лабиринт бесчисленных улочек и перепробовав немыслимое число вин и других напитков. У меня был номер в «Жорже», но я осталась с Линтером на ночь — просто потому, что это казалось мне самым естественным в той ситуации. Особенно учитывая, сколько я выпила. Той ночью мне всё равно требовалось кого-то обнять. Крепко-крепко.
Наутро, когда мне надо было ехать в Берлин, мы оба выказали примерно одинаковое замешательство, но всё же расстались друзьями.
3.3 Арестован и в плотной проработке
Есть что-то исключительно своеобразное в самой идее города, ключевой для понимания такой планеты, как Земля, и, среди прочих, той части существовавшей тогда групповой цивилизации (Ещё один сложный случай. Госпожа Сма по-прежнему использует термины, которым нет точного соответствия в английском. — Примеч. дрона.), которая зовётся Западом. Мне кажется, что эта идея достигла апофеоза и обрела наилучшее материальное воплощение в Берлине во времена Стены.
Я, пожалуй, испытываю некое подобие шока, когда мне доводится переживать что-то так глубоко; впрочем, я не могу ручаться за это, даже в относительно зрелую пору среднего возраста, но тем не менее должна сразу оговорить, что всё, содержащееся в моей памяти относительно поездки в Берлин, не может быть упорядочено в какой бы то ни было хронологической или фактологической последовательности. Единственным мне оправданием может быть то обстоятельство, что сам Берлин был столь аномален — и столь ужасно показателен и символичен, — что выглядел поистине нереальным; увеличенный до гротескных масштабов и перенесённый в реальный мир (в мир Realpolitik[28], говоря точнее) Диснейленд, интегрированный в него так прочно, что послужил центром кристаллизации для всего, что эти люди умудрились изготовить, сокрушить, восстановить, чему поклонялись и что осуждали в своей истории; место это делало вызывающе прозрачными причины всего вышеназванного, придавая ему вместе с тем в каждом случае многогранное, оригинальное обоснование. Это была сумма всех слагаемых, ответ, утверждение, которое ни один город людей в здравом уме не пожелало бы иметь на своей территории. Я говорила, что мы больше всего интересовались земным искусством; ну так что же, Берлин был шедевром в своём роде, своеобразным эквивалентом самого корабля.
Я помню, как бродила по городу днём и ночью, глядя на дома, стены которых до сих пор носили следы пуль, выпущенных в войну тридцатидвухлетней давности. Ярко освещённые, переполненные людьми, но удручающе заурядные офисные здания имели такой вид, будто их обдували пескоструйным аппаратом, только песчинки в нём были размером с теннисный мяч. Полицейские участки, жилые кварталы, церкви, парковые ограды, да и зачастую сами тротуары несли всё те же стигматы древней жестокости, знаки насилия, выполненные металлом на камне. Я могла прочесть отметины на этих стенах, реконструировать по ним события того или иного дня, или его полудня, или же конкретного часа, а иногда и нескольких минут. Вот здесь излился пулемётный огонь, оставив светлые выемки, будто проеденные кислотой. Более тяжёлые орудия оставляли следы, походившие на царапины мотыгой по льду; а здесь рвались кумулятивные и кинетические заряды, оставляя в камне цепочки дыр с зазубренными краями, наскоро заложенные впоследствии кирпичной кладкой. Вот тут взорвалась граната, и осколки её разлетелись повсюду вокруг, оставив маленькие кратеры в тротуаре и сделав щербатой стену (или нет? Иногда камень оставался нетронутым в одном направлении, как если бы стреляли шрапнелью, для которой существует своего рода «область тени», но более вероятным казалось мне, что это солдат в миг смерти оставил такой вот отпечаток своего тела на городском камне).
В одном месте все эти отметины (на арке железнодорожного моста) были странно и дико перекошены, как бы намотаны на одну сторону арки, устремляясь к её подножию и затем выходя наружу уже на другой стороне. Я стояла и смотрела, дивясь этому, потом поняла, что около трёх десятилетий назад солдат-красноармеец, вероятно, упал здесь, приняв на себя очередь из дома на другой стороне улицы… Я повернулась и даже смогла определить, из какого окна его застрелили…
Я ездила в обслуживавшейся специалистами из Западного Берлина подземке за Стену, с одного конца Западного Берлина на другой, со станции «Халлешес Тор» до «Тегеля». На станции «Фридрихштрассе» можно было выйти из вагона и перейти в Восточный Берлин, однако остальные станции в восточной части города были закрыты; охрана с полуавтоматическими ружьями дежурила на пустынных платформах, следя за перемещением поездов, жуткий синеватый свет потолочных ламп заливал эти пространства, выглядевшие декорациями для какого-то фильма, и под напором струи воздуха, которую гнал перед собой состав, разлетались во все стороны старые газеты, загибались уголки древних плакатов, расклеенных по стенам станций. Я совершила такую поездку дважды, во второй раз — чтобы убедиться, что мне всё это не привиделось. Другие пассажиры, впрочем, выглядели как обычно — как предельно вымотавшиеся зомби, если быть точной; так всегда выглядят пассажиры подземки.
Было что-то невыразимо жуткое в этой призрачной пустоте, которая подчас окутывала город. Хотя Западный Берлин был окружён со всех сторон, он тем не менее казался большим, полным парков, деревьев, озёр — их тут было больше, чем во многих других городах, — всё это даже в сочетании с тем фактом, что люди продолжали покидать город, выезжать из него десятками тысяч ежегодно (невзирая на все налоговые льготы и гранты, которые должны были этому воспрепятствовать), не означало, что в нём не осталось того духа высокоразвитого капитализма, который был вездесущим в Лондоне и всё-таки ощущался в Париже. Здесь просто отсутствовало столь же очевидное стремление застраивать и перестраивать. Город был полон обстрелянных зданий, широких пустот, в местах бомбёжек руины подчас тянулись до горизонта, дома стояли пустые, тёмные, без крыш и оконных стёкол, будто громадные корабли, оставленные командой в море сорной травы. Рядом с элегантной Курфюрстендамм эти ничейные земли, владения хаоса выглядели произведениями какого-то бессмысленного искусства, подобными аккуратно сколотому шпилю Мемориальной церкви Кайзера Вильгельма, высившейся в конце Курфюрстендамм, будто дорогостоящий архитектурный каприз, замыкавший перспективу аллеи молодых деревьев. Даже две системы городского железнодорожного транспорта были устроены так, что их работа только оттеняла чувство нереальности происходящего, навеваемое городом, ощущение постепенного соскальзывания из одной вселенной в другую. Вместо того, чтобы функционировать каждая на своей стороне, Восточная, или S-bahn[29], проходила через весь город над землёй, а Западная, или U-bahn[30], — под землёй. В обслуживаемом западной администрацией метрополитене были станции-призраки, располагавшиеся территориально в Восточном Берлине, а принадлежавшая восточной администрации городская электричка проезжала через заброшенные, поросшие сорняками платформы в западной части города. Впрочем, для обеих не существовало Стены — ведь пути S-bahn были проложены поверх неё. Но и S-bahn иногда уходила под землю, а U-bahn — выныривала на поверхность. Чтобы ещё усилить впечатление, скажу, что ощущения многослойной реальности дополнительно подпитывались одновременным присутствием двухэтажных автобусов[31] и поездов. В таком месте, как Берлин, идея закрыть полотнищами весь Рейхстаг[32], точно обмотав его в саван, казалась ничуть не более удивительной, чем сам город.
Однажды мне взбрело в голову выйти на «Фридрихштрассе» и пройти через КПП «Чекпойнт Чарли»[33] на Восток. Конечно, в этом месте время тоже как будто остановилось, — многие здания и даже дорожные указатели были покрыты толстым слоем пыли, точно к ним никто не прикасался за эти тридцать лет. В восточной части города работали магазины, принимавшие к оплате только иностранную валюту. Собственно, они не всегда были похожи на обычные магазины; создавалось впечатление, что какой-то бизнесмен-сумасброд из загнивающего полусоциалистического будущего попытался устроить в капиталистическом магазине конца двадцатого века ярмарку — но, лишённый всякого воображения, потерпел неудачу.
Но это меня не убеждало. Ещё не убеждало. Я была потрясена. Неужели вот этот фарс, глупая и смешная попытка имитировать Запад — с которой они, впрочем, тоже не справились, — и есть всё, что местные жители смогли построить на пути к социализму? Да уж, должно быть, есть в их природе что-то настолько неправильное, столь фундаментально ошибочное, что даже кораблю не под силу его обнаружить; некое генетическое отклонение, означающее, что им не суждено жить и работать вместе, не чиня друг другу препон и бессмысленного вреда; не суждено прекратить эти жуткие, уродливые, кровавые распри и дрязги. Что ж, пожалуй, при всём нашем могуществе мы бессильны им помочь.
Это ощущение постепенно сгладилось. Не стоило и доказывать самой себе, что это была всего лишь минутная, хотя и нежелательная на столь ранней стадии аберрация. Их история не так уж далека от главной последовательности, они шли путём, который до них преодолели тысячи других цивилизаций, и нет сомнений, что все эти бесчисленные нелепости и несчастные случаи — не более чем общие пороки детства. И, уж конечно, наблюдая их, любой даже самый достойный, внутренне сдержанный, рассудительный и человечный наблюдатель порой готов будет возопить от горя.
Была своеобразная ирония судьбы в том, что в этой, с позволения сказать, коммунистической столице все только и думали, что о деньгах; по крайней мере дюжина людей в восточной части города подходила ко мне с предложением обменять валюту.
— Вы имеете в виду качественный или количественный обмен? — спрашивала я, натыкаясь на недоумённые взгляды.
— Деньги умножают бедность, — сообщала я им. Чёрт, да это изречение должно быть выгравировано над дверями ангара в каждом ОКК.
Я оставалась там в течение месяца и успела посетить все туристические достопримечательности, объездила город на поезде, автобусе и автомобиле, обошла его пешком вдоль и поперёк, плавала на лодке и ныряла на Хафеле[34], скакала на лошади через Грюнвальдский лес и Шпандау.
С разрешения корабля, я покинула город по гамбургской дороге. Шоссе петляло между деревенек, многие из которых навеки застряли в пятидесятых. А иногда и в 1850-х. Трубочисты в высоких чёрных шляпах ездили на велосипедах и носили на плечах большие чёрные щётки, походившие на огромные закопченные ромашки, выросшие где-то в великанском саду. В своём большом красном «Вольво» я чувствовала себя богатой задавакой.
Следующей ночью у берега Эльбы я оставила машину на обочине. Модуль появился из тьмы, чёрный на чёрном, и отвёз меня на корабль, находившийся в это время над Тихим океаном. Он изучал передвижения стаи кашалотов внизу прямо под ним и отслеживал эффекторами изменения в их огромном, объёмом в несколько баррелей, мозгу, пока они пели свои песни.
Глава 4 Ересиарх 
4.1 Особое мнение
Мне следовало бы умолчать о поездке в Париж и Берлин в разговорах с Ли'нданом, но я не смогла. Я парила в зоне невесомости в компании нескольких других людей, обсыхая после купания в корабельном бассейне. Собственно, я говорила со своими друзьями — Рогрес Шасапт и Тагмом Локри, но тут появился Ли и стал жадно прислушиваться.
— А-а, — сказал он, подлетев сверху, чтобы наставительно помахать пальцем у меня перед носом. — Вот.
— Что?
— Этот памятник. Я его так и вижу. Я думаю только о нём.
— Ты имеешь в виду Мемориал Депортации в Париже?
— Я говорю о пизде.
Я покачала головой.
— Ли, я не понимаю, о чём ты говоришь.
— Да он просто хочет тебя трахнуть, — сказала Рогрес. — Он прямо зачах в твоё отсутствие.
— Нет, — сказал Ли, запустив большой водяной пузырь в Рогрес. — Я вот о чём говорил: большинство памятников напоминают иглы, кенотафы, колонны. А тот, что видела Сма, похож на пизду. Он и построен-то в месте, где расходятся два рукава реки. Будто на лобке. Из этого, а также по общему мироощущению, выказываемому Сма, можно сделать вывод, что, занимаясь всей этой фигнёй на службе у Контакта, Сма просто подавляет свою сексуальность.
— Я никогда об этом не задумывалась, — сказала я.
— Если говорить начистоту, Дизиэт, то тебе только и нужно, чтобы тебя оттрахала целая долбаная цивилизация, вся эта грёбаная планета. Думаю, что это делает тебя хорошим оперативником Контакта, однако если это всё, что тебе надо от жизни, то…
— Ли, — прервал его Тагм, — здесь только для того, чтобы загореть получше.
— …но я считаю, — как ни в чём не бывало продолжал Ли, — что подавлять какие бы то ни было свои желания неразумно. Если всё, чего тебе хочется, это хороший перетрах, — Ли сказал это по-английски, — то, значит, хороший перетрах — это всё, что ты должна получить, а конфронтация с сеятелями смерти, размножившимися на временном жизнеобеспечении в тихой заводи на этом каменном шарике, бессмысленна.
— Я по-прежнему считаю, что это тебе в первую очередь нужен хороший перетрах, — сказала Рогрес.
— Вот именно! — воскликнул Ли, широко раскинув руки, с которых тут же покатились водяные капли, неуверенно подрагивавшие в антигравитационном поле. — Я ведь этого и не отрицал.
— Прямо Мистер Естественность, — кивнул Тагм.
— А что плохого в том, чтобы вести себя естественно? — возразил Ли.
— Но я помню, как в один прекрасный день ты заявил, что все проблемы человечества проистекают от того, что оно себя всё ещё ведёт слишком естественно, чураясь ограничений цивилизации, — сказал Тагм и повернулся ко мне. — Запомни это: Ли может менять свои геральдические цвета даже быстрей, чем ОКК.
— Есть естественное поведение и… естественное поведение, — сказал Ли. — Я цивилизованный человек от природы, а они по природе своей варвары. Следовательно, я вправе вести себя естественно, а они — нет. Но мы уходим от основной темы. Что бы мне хотелось сказать, так это что у Сма явно какие-то психологические проблемы, а я — единственный человек на борту этой машины, кто имеет некоторое представление о принципах фрейдистского психоанализа. Так что если кто и способен ей помочь, то это только я.
— С твоей стороны очень мило предложить свои услуги, — сказала я Ли.
— Как сказать, — отмахнулся Ли.
Он уже стряхнул с себя большую часть капель, и они поплыли в нашу сторону, а он — в противоположную, к дальней оконечности зала нулевой гравитации.
— О, Фрейд… — насмешливо фыркнула Рогрес, как будто это слово было чем-то вроде джамбла[35].
— Язычница! — возгласил Ли, выпучив глаза. — Я догадался: твои культурные герои — Маркс и Ленин.
— О нет, я единственная истинная ученица самого Адама Смита, — проворчала Рогрес. Она закувыркалась в воздухе, выполняя неспешные упражнения, делавшие её похожей на геральдического орла.
— Дерьмо, — с отвращением сплюнул Ли (в буквальном смысле слова, — я видела капли его слюны).
— Ли, у тебя самые ветвистые рога на этом корабле (Госпожа Сма путается в лексемах британского и американского вариантов английского языка. Следовало бы выразиться примерно так: «Ты самый похотливый самец на этом корабле». — Примеч. дрона.). — сказал Тагм. — И если кому и нужен психоаналитик, так это тебе. Твоя зацикленность на сексе — не просто…
— Кто зациклен на сексе? Я? — сказал Ли, возмущённо стукнув себя в грудь и откинув голову. — Ха! — Он расхохотался. — Послушай, — он с некоторым трудом принял позу, которая на Земле могла бы сойти за позу лотоса, если бы здесь был пол, чтобы на него усесться, и положил одну руку на бедро, другую обличающим жестом вытянув перед собой. — Это вы зациклились на сексе. Вы знаете, сколько в английском языке слов для полового члена? Или вагины? Сотни! Сотни! А сколько у нас? Одно! Одно для каждого органа, причём (Слово, употреблённое здесь Сма, имеет значение, как раз промежуточное между «обычным» и «особенным». Выбирайте сами. — Примеч. дрона.), употребляемое также и в анатомической лексике. И ни одно из них не имеет ругательного значения. Всё, что я делаю, так это пытаюсь обогатить наш словарный запас. С готовностью, исследовательским интересом и дотошностью. Что в этом дурного?
— Ничего особенного, — ответила я, — но существует грань, за которой интерес переходит в болезненное пристрастие, и я думаю, большинство людей сочли бы такое пристрастие предосудительным, поскольку оно уменьшает вариативность и гибкость поведения.
Ли, мало-помалу дрейфовавший в направлении от нас, яростно закивал.
— Я только скажу, что одержимость вариативностью и гибкостью — одна из вещей, которые делают так называемую Культуру столь скучной.
— Ли тут основал Общество Скуки, пока тебя не было, — с усмешкой объяснил мне Тагм. — Пока что он единственный его член.
— Всё в порядке, — сказал Ли, — и, между прочим, я уже изменил название тайного общества на Лигу Тоски. Да, скука — это прискорбно обойдённый вниманием аспект жизни в такой псевдо-цивилизации, как эта. Хотя сперва я считал, что людям, изнывающим от скуки, может показаться любопытным собраться вместе — просто так, от нечего делать, — но теперь осознал, что истинно значимый и глубокий опыт состоит в том, чтобы валять дурака от скуки в полном одиночестве.
— Ты думаешь, в этом вопросе нам нечему поучиться у землян? — спросил Тагм. Помолчав, он развернулся к ближайшей стене и сказал, обращаясь к ней: — Корабль, включи вентиляцию, пожалуйста.
— Земля — планета, порабощённая скукой, — веско сказал Ли. Из одного конца зала потянул свежий ветерок, дувший в направлении противоположной стены. Мы дрейфовали под этот бриз.
— Земля? Скукой? — переспросила я. Моя кожа постепенно высохла.
— Ну а чего ты ожидала от планеты, где негде ногу поставить, не опасаясь пнуть кого-нибудь, кто в этот момент отбирает у другого жизнь, или же рисует, или же сочиняет музыку, или продвигает вперёд науку, или подвергается пыткам, или совершает самоубийство, или гибнет в автокатастрофе, или скрывается от полиции, или страдает от какой-то непонятной болезни, или же…
Мы приближались к мягкой, пористой стене, поглощавшей ветер («Как меня тошнит от этих стен…» — со смешком пробормотала Рогрес). Трое из нас оттолкнулись от неё и, вежливо расступившись, пропустили Ли, всё ещё движущегося в противоположном направлении, головой к стене. Рогрес наблюдала за ним с любопытством пьяницы-естествоиспытателя, изучающего перемещения мухи по ободку опустевшего бокала с выпивкой.
— … или же просто идёт ко всем чертям.
— Как бы ни было, — сказала я, когда мы поравнялись, — разве может всё это вызывать скуку? Очевидно ведь, что там происходит столько…
— Всё это крайне утомительно и скучно. Чрезмерно скучная вещь не может быть интересна, кроме как в определённом академическом смысле. По определению, никакое место не является скучным, если ты в состоянии как следует порыться там в поисках того, что, может статься, тебя заинтересует. Но если какое-то место не вызывает никакого интереса, абсолютно никакого интереса, то где-нибудь существует и его полная противоположность, квинтэссенция всего интересного и нескучного. — Ли оттолкнулся от стены. Мы замедлились, остановились и полетели обратно, то есть — теперь — вниз. Рогрес помахала Ли, пролетая мимо него.
— Ну, — сказала я, — выходит, на Земле — позволь мне называть её истинным именем — на Земле, где всё это происходит, столько всего интересного, что это даже вызывает у тебя скуку. — Я прищурилась. — Так следует тебя понимать?
— Типа того.
— Ты совсем сбрендил.
— А ты невыносимо скучна.
4.2 Разговор со счастливой идиоткой
Я говорила с кораблём о Линтере на следующий же день после того, как увиделась с ним в Париже, и ещё несколько раз — позже; не думаю, что в моих словах сквозила хоть какая-то надежда на то, что этот человек способен переменить своё решение. Когда мы беседовали о нём, голос корабля казался мне скорее Подавленным.
Разумеется, корабль мог бы при желании сделать все эти аргументы чисто теоретическими, просто взяв и похитив Линтера. Чем больше я раздумывала над такой возможностью, тем крепче становилась моя уверенность в том, что корабль послал шпионить за ним микродронов или «жучков»; впервые такая догадка мелькнула у меня, когда он сказал, что, хотя выходил наружу без терминала, Капризному тем не менее должно быть известно его местонахождение. Я подозревала, что эта штука подглядывает за всеми нами, хотя, будучи прямо спрошен, корабль отрицал это (вообще говоря, если уж ОКК пожелает уклониться от разговора, то вам покажется, что нет в Галактике существа более изворотливого и скрытного; так что о прямом ответе, конечно, не могло идти и речи (Думаю, что такая привычка ужасно раздражает, но она сама с этим не соглашается. — Примеч. дрона.), так что делайте собственные выводы).
Ничто не могло быть для корабля проще, чем накачать Линтера наркотиками или послать дрона оглушить его, а потом запихнуть в спасательный модуль. С технической точки зрения.
Я даже предположила как-то, что его можно было бы просто заместить — ну, вы знаете все эти исчезновения в лучах света, как в сериале Звёздный путь, о котором корабль без хохота и говорить не мог (Госпожа Сма путает передачу материи (!) с межпространственным замещением ею индуцированной на расстоянии сингулярности. Я в шоке. — Примеч. дрона.). Но я не думала, что он и впрямь на такое пойдёт.
Мне предстояло встретиться с кораблём ещё раз — и нельзя сказать, что я была этим довольна; я знала, что его трудно уязвить как по части интеллектуальных способностей, так и относительно физически проявляемой мощи, но для корабля возможное похищение Линтера стало бы лишним признанием того, что в остроумии он человека превзойти не может. Не было сомнений, что он сделает всё возможное, чтобы заручиться всеми возможными оправданиями такого поступка, если уже не озаботился такой задачей; и, конечно, справится с ней — ведь в отсутствие других Разумов ни о каком созыве кворума, который мог бы дать ему шанс уйти от ответственности, речи не шло. Но он, пожалуй, потеряет лицо. А ОКК могут быть настроены исключительно злопыхательски. Так что Капризный серьёзно рисковал стать мишенью для насмешек всего флота Контакта на несколько месяцев, это в лучшем случае.
— Ты пришёл к какому-то решению насчёт всего этого?
— Я обдумываю все варианты, — кисло ответил корабль. — Но не думаю, что я на это пойду. Даже в качестве отчаянной меры.
Мы всей гурьбой недавно посмотрели Кинг-Конга и теперь сидели в бассейне, перекусывая снеками из казу[36] и запивая их французскими винами (виноград, конечно, был выращен на корабле, но, согласно данным статистического анализа, вино было ближе к классическим образцам, чем какое бы то ни было из доступных нам на Земле, как он нас убедил… всех, кроме меня). Я размышляла о Линтере и в конце концов отважилась спросить у автономного дрона, какие планы разработаны на тот случай, если ситуация обернётся наихудшим образом (Вообще-то Сма обращалась в тот момент к управляемому кораблём подносу с напитками, но она сама решила, что было бы глупо рассказывать, как она разговаривала с подносом. — Примеч. дрона.).
— Отчаянной меры?..
— Не знаю, как сказать… Можно было бы, допустим, следить за ним до тех пор, пока местные не обнаружат, что он не один из них — скажем, в больнице. Потом устроить там… маленький ядерный взрыв.
— Что?
— Они бы об этом такого насочиняли… назвали бы это Взорванной Тайной.
— Ты серьёзно?
— Вполне. Что изменится в этом зоопарке — там, на планете — от ещё одного акта бессмысленной жестокости? Это было бы вполне логично. Попал в Рим? Так сожги его[37].
— Ты ведь это на самом деле не всерьёз, правда?
— Сма, да за кого ты меня принимаешь? Конечно же, не всерьёз!!! Ты что, совсем того? Да к чертям собачьим моральные препоны: это было бы так некрасиво! Ты за кого меня держишь, в самом деле?!
И дрон оскорблённо удалился.
Я поболтала ногами в бассейне. Играл джаз тридцатых годов, в нереставрированной версии; были слышны все хрипы и щелчки оригинальной записи. Корабль сейчас как раз увлекался этой музыкой, а также грегорианскими хоралами, хотя совсем недавно (как раз в то время, когда я была в Берлине) пытался всех приобщить к Штокхаузену[38]. Я не испытывала особого сожаления, что пропустила период постоянных шатаний корабля от одного стиля к другому.
Кроме того, я узнала, что в моё отсутствие корабль послал во Всемирную службу ВВС открытку с просьбой пустить в эфир Странный случай в космосе[39] Дэвида Боуи «для доброго корабля Капризный и всех, кто на нём путешествует». (Это сделала машина, способная заглушить весь спектр электромагнитного излучения Земли трансляцией откуда-нибудь из окрестностей Бетельгейзе.) Ответа мы не получили. Кораблю эта проделка показалась забавной.
— О, а вот и Диззи. Она должна знать.
Я обернулась, увидев Рогрес и Джибард Альсахиль. Они уселись рядом со мной. Джибард была, как я вспомнила, подругой Линтера в год между отлётом с борта Неудачливого бизнес-партнёра и прибытием на Землю.
— Привет, — сказала я, — что именно я должна знать?
— Что произошло с Дервлеем Линтером? — спросила Рогрес, окунув руку в бассейн. — Джиб только что вернулась из Токио и хотела повидаться с ним, но корабль пришёл в раздражение и сказал, что не хочет говорить, куда тот запропастился.
Я посмотрела на Джибард. Она сидела, скрестив ноги, похожая на маленького гнома. На устах её была сдержанная улыбка, но внутри чувствовалась каменная неподвижность.
— Почему ты думаешь, что я об этом что-то знаю? — спросила я Рогрес.
— Я слышала, что ты виделась с ним в Париже.
— Хм… ну да, да, я его встретила там. — Я в замешательстве воззрилась на световые узоры, которыми корабль украсил дальнюю стену; они постепенно становились ярче, в то время как основные источники света тускнели, что знаменовало наступление вечера на борту корабля (который постепенно сближал продолжительность наших суток с земной).
— Тогда почему он не вернулся на корабль? — спросила Рогрес. — Он поехал в Париж ещё в самом начале операции. Почему он по-прежнему там? Он что, решил попросить политического убежища?
— Я провела там всего один день. Даже меньше. И я бы не хотела касаться его психического состояния… скажем так, он был счастлив.
— Тогда не говори ничего, — довольно невнятно пробормотала Джибард.
Я какое-то время смотрела на Джибард. Она продолжала улыбаться. Тогда я повернулась к Рогрес.
— Почему бы вам самим не навестить его?
— Мы пытались связаться с ним, — сказала Рогрес, кивнув в сторону своей спутницы. — Он не выходит на контакт. Даже с Джибард. Она пыталась это сделать как на планете, так и отсюда.
Джибард смежила веки. Я посмотрела на Рогрес в упор.
— Значит, он не хочет с ней разговаривать.
— Ты знаешь, — сказала Джибард, не открывая глаз, — я думаю, это потому, что мы не можем принять его образ действий. Я имею в виду… у женщин есть своё, женское, все эти… а у мужчин — все эти мачистские замашки… они считают себя вправе делать всё, что им заблагорассудится, а мы — нет. Я хочу сказать, есть что-то, доступное им, но не нам. А там есть всё, что им нужно, но нет кой-чего, что было бы нужно нам. Ну и вот. У нас нет этого… этих… и мы не можем вести себя на планете так же, как они. Думаю, загвоздка в этом. Давление. Удары судьбы. Разочарование. Я думаю, я даже слышала эти слова от кого-то. Но всё это так безнадёжно… я не знаю, кто здесь был бы в чём-то уверен. Я не знаю, что мне с этим делать, понимаешь?
Мы с Рогрес переглянулись. Некоторые лекарства делают тебя болтливой идиоткой.
— Я думаю, что тебе известно больше, чем ты можешь нам сказать, — заключила Рогрес. — Но я не собираюсь клещами вытягивать из тебя недостающие сведения.
Она улыбнулась.
— А знаешь что? Если ты мне не скажешь… я пойду к Ли и скажу ему, будто ты мне призналась, что влюблена в него и просто поддразниваешь его. Как тебе такое? Я пожалуюсь своей мамочке, а она сильнее, чем твоя. — Рогрес рассмеялась.
Она потянула Джибард за руку и заставила её встать.
Они отошли подальше, Рогрес приходилось вести Джибард, и я услышала, как та сказала ей:
— Ты знаешь, я думаю, это потому, что мы не можем принять его образ действий. Я имею в виду… у женщин…
Мимо пролетел дрон, несущий пустые бокалы, и прогудел по-английски:
— Бормотушка Джибард[40]…
Я засмеялась и поболтала ногой в тёплой воде.
4.3 Абляция[41]
Я провела несколько недель в Окленде, потом съездила в Эдинбург и вернулась на корабль. Ещё пара человек спрашивала меня насчёт Линтера, но как только в разговоре возникала выжидательная пауза, подразумевавшая, что мне стоит поделиться эксклюзивной информацией, я умолкала и отказывалась продолжать беседу. Тем временем Ли организовал кампанию протеста, требуя от корабля разрешить ему посетить планету без модификации внешнего облика. Он намеревался спуститься с горы пешком, предварительно высадившись на её вершине. Он утверждал, что такое развлечение будет вполне безопасным, по крайней мере в Гималаях, ведь даже если его заметят, то примут за йети[42]. Корабль сообщил, что обдумает его предложение (что означало «нет, ни в коем случае»).
В середине июня корабль вдруг попросил меня слетать на денёк в Осло. Линтер попросил его организовать встречу со мной.
Модуль высадил меня в лесу возле Сандвики[43] на рассвете. Я села на автобус, направляющийся в центр города, и вышла неподалёку от парка Фрогнер[44], чтобы прогуляться. Я быстро отыскала назначенный Линтером мостик и уселась на парапете.
Я и не узнала его, когда он подошёл. Обычно я распознаю людей по походке, однако движения Линтера изменились. Он выглядел бледным и похудевшим, а не вальяжным и импозантным, как при нашей последней встрече. На нём был тот же парижский костюм, однако теперь он висел на нём, как на доске, и выглядел изрядно потрёпанным. Он остановился в метре от меня.
— Здравствуй.
Я протянула руку. Он потряс её и кивнул.
— Мне приятно снова видеть тебя. Как ты? — Его голос звучал тише и не был таким… уверенным. Я покачала головой и усмехнулась.
— Как всегда. Превосходно.
— Ну да. Конечно.
Он избегал встречаться со мной взглядом.
Одно его присутствие приводило меня в некоторое замешательство, так что я соскользнула вниз по парапету и встала прямо перед ним. Он показался мне ниже ростом, чем сообщала память. Он всё время потирал руки, как если бы они мёрзли, и неотрывно глядел в холодное синее утреннее небо Севера, раскинувшееся над аллеей причудливых скульптур Вигеланда.
— Хочешь прогуляться? — предложил он.
— Да, пожалуй.
Мы прошли через мостик и остановились возле обелиска и фонтана.
— Спасибо, что согласилась прилететь, — Линтер впервые глянул на меня, но быстро отвернулся.
— Да всё в порядке. И город мне нравится, — я сняла кожаный жакетик и перекинула его через плечо. Я была одета в джинсы и сапожки, но для этого дня больше подошли бы блузка и плиссированная юбка.
— Ну как ты тут?
— Я не изменил своего решения, если тебе хочется знать, — сказал он, словно бы защищаясь.
— Я так и думала.
Он слегка расслабился и прочистил горло. Мы направились через пустой более широкий мост. Всё ещё было слишком рано, чтобы парк заполонили туристы, так что мы были совсем одни. Тяжёлые прямоугольные каменные постаменты, на которых были установлены фонари, остались позади. Их сменили странные искривленные статуи.
— Я хотел тебе это отдать, — Линтер остановился, полез в карман куртки и извлёк оттуда что-то вроде позолоченной паркеровской ручки. Он отвинтил колпачок. Вместо пера у ручки была серая трубочка, покрытая тщательно вырезанными цветными символами, не принадлежавшими, сколь я могла судить, ни одной земной письменности. На верхушке трубочки тускло светился красноватый огонёк, но Линтера он, казалось, совсем не интересовал. Он закрыл терминал колпачком и передал его мне.
— Возьмёшь? — подмигнул он.
— Да. Если ты уверен, что это необходимо.
— Я его уже несколько недель не использую.
— А как ты связался с кораблём?
— Он постоянно посылает сюда дронов, чтобы поговорить со мной. Я предложил им забрать терминал, но они не захотели. Корабль его не примет. Но мне кажется, что кто-то должен за ним присматривать.
— Ты хочешь поручить это мне?
— Ты же мой друг. Пожалуйста, сделай это для меня. Возьми его.
— Послушай, но почему бы не оставить его на всякий пожарный…
— Нет. Нет. Оставь это. Забери его.
Линтер опять посмотрел мне в глаза, и вновь лишь на долю секунды.
— Это всего лишь формальность.
Когда я услышала, каким тоном это было сказано, мне вдруг захотелось рассмеяться. Вместо этого я молча взяла терминал и сунула его в карман своей пилотской куртки. Линтер вздохнул с облегчением. Мы пошли дальше.
День выдался чудесный: на небе ни облачка, воздух кристально прозрачный, напоенный запахами земли и моря. Я не была уверена, что в этом свете действительно есть что-то специфически северное, возможно, он просто казался особенным, потому что я знала, что всего лишь тысяча километров (или около того) такого же чистого, постепенно становящегося свежим, а затем морозным, воздуха отделяет меня от арктических морей, великих айсбергов и миллионов квадратных километров заснеженного пакового льда. Точно другая планета.
Мы поднимались по лестнице. Линтер внимательно изучал каждую ступеньку. Я же смотрела вокруг, вдыхая полной грудью запахи этого места, прислушиваясь к его звукам, впитывая каждую чёрточку пейзажа, вспоминая свои поездки на выходных далеко за пределы Лондона.
Потом я посмотрела на того, кто шёл рядом.
— Знаешь, вид у тебя неважнецкий, если честно.
Он уклонился от взгляда. Казалось, его вниманием полностью завладела какая-то каменная статуя чуть ли не в самом конце аллеи.
— Ну что же, ты имеешь право так говорить. Я изменился. — Он изобразил неуверенную улыбку. — Я больше не тот, кем был.
Что-то в его тоне заставило меня вздрогнуть.
Он опять посмотрел себе под ноги.
— Ты останешься здесь? — спросила я. — В Осло?
— Да, может быть… ещё на некоторое время. Мне нравится этот город. Он лишён столичного апломба, чистенький, компактный, но… — он остановился, потом медленно кивнул каким-то своим мыслям. — Но всё же я скоро уеду.
Мы продолжали подниматься по лестнице. Некоторые скульптуры Вигеланда производили на меня отталкивающее впечатление. Во мне нарастало какое-то глубинное отвращение к ним; какая-то вселенская антипатия, в том числе и к этому северному городу.
Сейчас и здесь, в этом самом мире, они обсуждают возможность запрета на полёты бомбардировщиков «Б-1», и то, что называлось раньше Нейтронной Бомбой, стыдливо переименовывается в Боеголовку с Усиленными Радиационными Показателями, а затем — и вовсе в Урезанную Версию Взрывного Устройства. Меня тошнило от всего этого. И от него тоже. Они его заразили.
Хотя что это я? Приступ ксенофобии? Глупо. Порок внутри, а не снаружи.
— Ты не против, если я тебе кое-что скажу?
— Ты о чём? — спросила я.
Я бы могла ему поведать кое-что забавное, подумала я.
— Тебе это может показаться… безвкусным. Я не знаю.
— Всё равно скажи. Я девушка не слишком брезгливая.
— Я сделал так, что… Я попросил… корабль… изменить меня.
Он глянул на меня. Я изучала его.
Он слегка сутулился, похудел, его кожа стала бледной и тонкой, но это не требовало бы вмешательства корабля.
Он покачал головой, заметив мой взгляд.
— Нет. Не снаружи. Изнутри.
— О-о. И как же?
— Я попросил его… сделать мои внутренности похожими на внутренности местных жителей. Удалить железы, отвечающие за выработку лекарств и наркотиков. И… — он замялся, — петлю замкнутого цикла в мошонке.
Я продолжала неспешно идти по аллее.
Я поверила ему. Сразу и безоговорочно. Я бы не поверила, скажи мне это корабль, а Линтеру поверила тут же.
Я не знала, что сказать.
— Так что… мне теперь приходится ходить в туалет гораздо чаще, и… над глазами он тоже поработал. — Он помедлил. Теперь была моя очередь пялиться себе под ноги, изучая ступеньки лестницы, по которым я поднималась в красивых итальянских сапожках. Мне не очень хотелось слышать то, что должно было последовать за этим.
— Он мне в каком-то смысле перепрошивку сделал… так что теперь я вижу то же, что они. Не так резко, не воспринимаю так много цветов спектра, как раньше, и всё выглядит каким-то плоским. И ночное зрение у меня теперь тоже довольно бедное. И то же самое с обонянием и слухом. Но… ведь всё это в конечном счёте просто усиливало возможности твоих родных органов чувств, ведь так? И я всё равно доволен тем, как поступил.
— Да, — кивнула я, не глядя на него.
— Моя иммунная система лишилась былого совершенства, я теперь мёрзну, и… и всякое такое. Я не стал корректировать только форму члена. Решил, что и так сойдёт. Ты знаешь, что форма гениталий разнится от одной расы к другой, от одного народа к другому? У бушменов в пустыне Калахари постоянная эрекция, а женщины этого народа обладают тем, что изящно называется Tablier Egyptien[45] — это такой маленький листок плоти, прикрывающий область половых органов. — Он махнул в указанном направлении. — Так что меня нельзя назвать таким уж чудаком. Думаю, не так уж это и страшно. Не знаю, почему, но мне показалось, что тебе будет противно это слышать…
— Гм.
Я думала, что могло убедить корабль сотворить с ним такое. Он согласился нанести ему эти… я могла назвать это только увечьями… и в то же время отказался принять обратно терминал. Почему он так поступил? Он говорил мне, что хотел бы изменить его разум, но вместо этого изменил тело, повинуясь его бредовому желанию стать таким же, как аборигены.
— И я теперь больше не могу менять пол по своему желанию. Органы по-прежнему вырастают заново, если их удалить, — кораблю не удалось отключить эту способность. Во всяком случае, они растут не так быстро, так что это может сойти за интенсивную терапию. И он не стал менять мою… э-э… частоту колебаний, как ты бы могла это назвать. Я по-прежнему не старюсь, и проживу гораздо, гораздо дольше, чем любой из них… но я думаю, что мы вернёмся к этой проблеме позже, когда до него наконец дойдёт, что я искренен в своих стремлениях.
Единственное предположение, которое приходило мне в голову, состояло в следующем: корабль согласился преобразовать физиологию Линтера к параметрам, стандартным для этой планеты, чтобы тот на собственном примере убедился, как несладко им тут приходится. Очевидно, кораблю показалось, что, сунув нос глубоко в прелести Истинно Человеческого Существования, тот быстро побежит назад в корабельные райские кущи, наконец смирившись со своим Культурным уделом.
— Ты так и считаешь, а?
— Считаю? Что я считаю? — Я сама себе казалась персонажем дурацкой мыльной оперы.
— Я это вижу, не отпирайся. Ты считаешь меня сумасшедшим придурком, правда? — сказал Линтер.
— Ну хорошо, — я остановилась на середине пролёта и повернулась к нему. — Я в самом деле считаю, что ты повредился рассудком, раз решил… так далеко зайти. Это… глупо, это тебе принесёт немало вреда. Такое впечатление, что ты просто нас дразнишь, испытываешь корабль. Ты что, пытаешься свести его с ума, или что?
— Нет, Сма, конечно, нет. — Он выглядел раздражённым. — Меня не заботит корабль, но я волновался… как ты это воспримешь. — Он накрыл мою ладонь своими. Его руки были холодными. — Ты мой друг. Ты многое для меня значишь. Я никого не хотел задеть, ни тебя… ни кого-то ещё. Но я делаю то, что кажется мне правильным. Это очень важно для меня, важнее всего, что я делал прежде. Я никого не хочу расстраивать, но… слушай, мне жаль, что вышло так.
Он отпустил мою руку.
— Мне тоже жаль. Но это похоже на увечья. На уродство. На инфекцию.
— Это мы сами — инфекция, Сма.
Он отвернулся и сел на ступеньку, глядя на город и море.
— Мы сами себя изувечили, мы сами над собой провели эксперименты по мутации. Это они — норма, а мы просто очень умные подростки. Дети, дорвавшиеся до самого лучшего конструкторского набора в мире. Они реальны. Они живут так, как должны жить. А мы — нет. Потому что мы живём, как нам взбредёт в голову.
— Линтер, — сказала я, садясь рядом с ним. — Вот твой грёбаный духовный дом, вот край затмившихся мозгов. Это место, которое обогатило нас концепцией Гарантированного Взаимного Уничтожения[46]. Они тут кидают людей в кипящий котёл, чтобы исцелить их болезни. Они тут пользуются электрошоковой терапией. Тут есть даже нация, которая не считает казнь на электрическом стуле чем-то из ряда вон выходящим.
— Продолжай, — подбодрил Линтер, щурясь на дальнюю морскую синеву. — Ты забыла о лагерях смерти.
— Это место никогда не было раем. Оно никогда им не станет, хотя определённый прогресс, разумеется, возможен. Ты отворачиваешься от всех достижений, от всех преимуществ, которых мы добились с тех пор, как преодолели их уровень развития, и ты оскорбляешь их так же, как Культуру.
— Тогда я прошу прощения, — он покачался на корточках, обхватив себя за плечи.
— Единственный путь к выживанию для них — это путь, по которому прошли мы. А ты всё это объявляешь дерьмом. Это ментальное дезертирство. Они тебя не станут благодарить за то, что ты сделал ради них. Они скажут, что ты съехал с катушек.
Он покачал головой, всё ещё держа руки на предплечьях и глядя вдаль.
— Может быть, они пойдут своим путём. Может статься, им не понадобятся Разумы. Может быть, им не нужно будет такое технологическое изобилие. Они могут всего этого добиться сами, и даже без войн и революций… просто… поверив в это. Более естественным способом, чем те, что доступны нашему разумению. Естественность. Вот это они всё ещё понимают очень хорошо.
— Естественность?
Я расхохоталась.
— Ты сам — наилучшее доказательство того, что ничего изначально естественного не существует. Они тебя просветят в алчности, ненависти, ревности, паранойе, бездумном религиозном поклонении, страхе перед Богом, а прежде всего — ненависти ко всему, кто отличается от них самих. Белым. Чёрным. Мужчинам. Женщинам. Гомосексуалистам. Вот такое поведение и впрямь кажется естественным для них. Собака пожирает другую собаку и ищет, кого бы ещё сожрать, и никаких тебе костылей для неудачников… Вот дерьмо! Да они так уверены, будто естественное поведение им более всего подобает, что они тебе станут заливать, как естественны страдания и зло, как они необходимы, чтобы удовольствия и добросердечие стали за них наградой. Они тебе докажут, что любая из их тухлых долбаных систем управления единственно верна и судьбоносно естественна, что это единственный верный путь в будущее; но единственное, что для них и вправду естественно, так это — защищать свой грязный чулан до последней капли крови, а в моменты передышки трахать всё, что движется. Они ничуть не более естественны, чем мы сами. Так ты договоришься до того, что амёба — ещё естественней, чем они.
— Но, Сма, они ведь живут согласно велениям их инстинктов, или по крайней мере пытаются. Мы так кичимся тем, что наша жизнь строится осознанно. Но мы потеряли чувство стыда. А оно нам тоже нужно. Даже больше, чем им.
— Что?!!! — заорала я.
Я круто развернулась, схватила его за плечи и бешено затрясла.
— Что мы должны сделать? Устыдиться своего сознания? Ты спятил? Что с тобой творится?! Да как у тебя язык повернулся такое ляпнуть??!!
— Но послушай же! Я не имел в виду, что они лучше нас. Я даже не говорил, что мы должны брать с них пример. Но у них есть идея… света и тени, которой мы лишены. Они горделивы, но и стыдиться тоже умеют, они подчас чувствуют себя властелинами мира, но потом осознают, сколь беспомощны на самом деле. Они знают свои добрые и злые стороны. И те, и эти! Они научились жить, балансируя между ними. Мы так не умеем. И… разве ты не понимаешь, что хотя бы для одного человека — для меня — с опытом жизни в Культуре, во всех её проявлениях, всё-таки может оказаться предпочтительнее жить в этом обществе, а не в Культуре?
— И ты считаешь, что эта адская дыра… предпочтительней?
— Да. Конечно, раз уж я сделал то, что сделал. Они… исполнены жизни. В конечном счёте они окажутся правы, Сма. На самом деле, всё то, что здесь творится, то, что мы — или иногда они сами — зовём злом, не имеет значения. Это просто происходит. Это случается здесь. Уже одно это служит оправданием. Уже хотя бы ради одного этого стоит жить здесь и быть частью всего этого.
Я стиснула его плечи.
— Нет, я не понимаю, о чём ты говоришь. Линтер, чёрт подери, ты ещё больший чужак, чем они. По крайней мере, у них есть выход. Лазейка. Бог. Ты знаком с этим недавним грёбаным мифическим изобретением? А ещё у них есть фанатики. Зелоты[47]. Мне тебя жаль.
— Спасибо.
Он моргнул и снова уставился в небеса.
— Я не надеялся, что ты сразу же проникнешься моим новым мировоззрением, но… — он издал звук, способный сойти за смех, — я не думаю, чтобы ты не была на это способна, не так ли?
— Не надо мне этих твоих снисходительных взглядов.
Я покачала головой. Ну не могла я на него сердиться, пока он в таком состоянии! Гнев стал стихать во мне, и я заметила что-то вроде слабой вкрадчивой усмешки на лице Линтера.
— Я не могу ничего для тебя сделать, Дервлей, — сказала я. — Ты совершил ошибку. Самую страшную ошибку в твоей жизни. Ты сам лучше знаешь, что тебе делать с ней. Остаётся надеяться, что тебе не взбредёт в голову усовершенствовать свою канализационную систему и поселить в своих кишках новый выводок каких-нибудь болезнетворных бактерий, чтобы стать ещё ближе к хомо сапиенс.
— Ты мой друг, Дизиэт, я рад, что ты так этим прониклась… но я думаю, что моё решение верно.
Мне оставалось только снова покачать головой, что я и не замедлила сделать. Линтер сжимал мою руку в своей, пока мы спускались на мостик и затем покидали парк. Мне было очень жаль его.
Казалось, он достиг определённого совершенства в своём одиночестве.
Мы погуляли по городу и зашли к нему в квартиру пообедать. Он жил в современном квартале у гавани, недалеко от внушительно выглядящей городской ратуши. Квартира была бедная, с наскоро выбеленными стенами и скудной мебелью. Она вообще не была похожа на чьё-то постоянное жилище, хотя на стенах и висели несколько репродукций позднего Лоури и набросков работы Гольбейна.
Стало пасмурно. Я пообедала и ушла. Я думаю, он ожидал, что я останусь. Но я хотела только вернуться на корабль.
4.4 Ибо Господь повелел мне сделать это
— Зачем я сделал — что?
— То, что ты сделал с Линтером. Изменил его. Изуродовал его.
— Потому что он попросил меня об этом, — ответил корабль.
Я стояла в центре ангара на верхней палубе. Только вернувшись на корабль, я осмелилась вступить с ним в спор. Через посредство автономного дрона, разумеется.
— И, разумеется, это не имеет ничего общего с надеждой, что пребывание в человеческой шкуре покажется ему столь омерзительным, что он убежит обратно. Ничего общего с намерением шокировать его всей болью и тягостями человеческого существования — аборигены, по крайней мере, могут привыкнуть к ним, вырасти с ними. Ничего общего с идеей подвергнуть его физическому и ментальному истязанию, — зато теперь ты можешь сесть и сказать: «А я же тебе говорил…», когда он взмолится, чтобы ты забрал его.
— Если быть точным, то нет. Ты, по всей видимости, решила, что я изменил Линтера по своим собственным соображениям. Это не так. Я сделал это, потому что Линтер попросил меня. Я его отговаривал, но когда мне стало ясно, что он имеет в виду именно то, что сказал, и знает о возможных последствиях своего решения, когда я не смог найти в его действиях признаков безумия, — я удовлетворил его просьбу.
— Мне показалось, что ему не слишком приятно чувствовать себя столь близким к немодифицированному человеку, но я думаю, что это естественно в его положении — что это очевидным образом следует из его слов при первом разговоре. Он и не надеялся, что это будет приятно. Он расценивает это как форму перерождения. Нового рождения. Я не думала, что он будет так плохо подготовлен к новым ощущениям, так шокирован ими, что ему захочется вернуться к своей исходной генетической норме, и ещё меньше мне верилось, что он согласится вернуться на корабль, отказавшись от своей идеи остаться на Земле.
— Ты меня немного разочаровала, Сма. Я думал, что тебе понятны мои слова. Можно быть справедливым, скрупулёзным, беспристрастным и не искать похвалы. Но я смел бы надеяться, что, выполнив какую-то работу всего лишь более честно, чем тебе кажется приемлемым, могу быть избавлен от допросов в такой оскорбительной и недоверчивой манере. Я мог бы отвергнуть просьбу Линтера. Я мог бы заявить ему, что мне не по нраву эта идея, что я не хочу иметь с ней ничего общего, или же просто выработать совершенную защиту от эстетической безвкусицы. Но не стал. По трём причинам.
Во-первых, я солгал тебе: Линтер и теперь вовсе не кажется мне мерзким или уродливым человеком. Единственное, что мне важно, — его разум, а его интеллект и личность не затронуты. Физиологические детали, в общем-то, несущественны. Разумеется, его тело менее эффективно выполняет свои функции, чем прежде. Оно не так совершенно, менее устойчиво к повреждениям, не так легко приспосабливается к новым условиям, как твоё… Но он ведь живёт на Западе в ХХ веке, в достаточно комфортных, чтобы не сказать привилегированных, экономических условиях, и ему не очень нужны молниеносные рефлексы или ночное зрение, как у совы. Так что целостность его личности в меньшей степени была нарушена этими предпринятыми мною физиологическими модификациями, чем — потенциально — самим решением остаться на Земле, которое он принял.
Во-вторых, если что-то убедит Линтера в том, что мы хорошо к нему относимся, это будет похвально и резонно, как бы это ни сказалось на нём. Вражда с ним просто по той причине, что он повёл себя не так, как мне бы хотелось, или как хотелось бы любому из нас, — лишь укрепит его убеждённость в том, что Земля — его истинный дом, а тамошнее человечество — его соплеменники.
В-третьих, и, собственно, уже одного этого было бы достаточно: а для чего мы всё это делаем, Сма? Мы, Культура? Во что мы веруем, даже избегая определять это в таких терминах, даже чувствуя смущение при любом разговоре на эту тему? В свободу. Больше, чем во что бы то ни было ещё. Это специфическая, очень релятивистская разновидность свободы, избавленная от формальных законов и моральных кодексов, но — уже в силу того, что её так тяжело выразить словами и дать ей точное объяснение, — свобода более высокого сорта, чем любая её видимость, какую можно найти на планете под нами в эту эпоху. Тот же всеприсущий технологический опыт, то же позитивное сальдо продуктивных сил, что позволяют нам, для начала, просто быть здесь, позволяют нам делать выбор относительно судеб Земли, некогда в нашей истории позволили нам перейти к жизни по своим собственным предпочтениям и с единственным ограничением, состоящим в распространении точно такого же уважительного подхода на других людей. Эта идея столь проста, что не только священная книга каждой из земных религий содержит сходное утверждение, но, более того, каждая религиозная, философская или иная мировоззренческая система рано или поздно приходит к мысли, что это утверждение содержится и во всех других тоже. Вот таково это, преследующее столь часто выражаемый словами идеал, встроенное на глубинном уровне в нашу цивилизацию достижение, которого мы, к сожалению, приучены в какой-то мере стыдиться. Я полагаю это извращением. Мы просто привыкли к нашей свободе. Мы свободно черпаем из неё столько всего, о чём люди Земли могут только говорить, а говорим мы о ней так же часто, как встречаются подлинные примеры реализации этой скромной идеи там внизу.
Дервлей Линтер — плоть от плоти нашего общества. Он такой же его законченный продукт, как, между прочим, и я сам. И таким образом, он так же волен ожидать исполнения всех своих желаний, как и любой другой член нашего общества, по крайней мере до тех пор, пока его безумие не удастся доказать. Собственно, сама просьба о хирургическом вмешательстве — и то, что он принял его от меня — может служить подтверждением того факта, что в нём до сих пор больше от Культуры, чем от земной цивилизации.
Коротко говоря, если даже я и думал, что получу некоторые тактические преимущества, отказав ему в его просьбе, оправдать отказ было бы для меня так же сложно, как и с корнем выдернуть этого парня с планеты в тот же самый момент, как я понял его замыслы. Конечно, я могу уверить себя в том, что поступаю правильно, заставляя Линтера вернуться, и исходить при этом из того, что моё поведение выше всяких упрёков просто потому, что из всех участвующих в этом деле я обладаю наивысшим интеллектом. Но я должен быть уверен, что такое решение будет так же точно соответствовать основным принципам нашей цивилизации, как соответствует им сама возможность мне принять его.
Я посмотрела на индикатор настроения дрона. Всё это время я простояла истуканом, никак не выдавая своего отношения к происходящему.
Теперь я позволила себе вздохнуть.
— Ну что же, — сказала я, — я даже не знаю… пожалуй, это звучит почти благородно. — Я сложила ладони вместе. — Но, корабль, проблема в том, что я никогда не знаю, когда ты вполне откровенен, а когда — просто хочешь поболтать.
Машина оставалась неподвижна несколько мгновений, потом повернулась и выплыла прочь, не сказав ни слова.
4.5 Проблема правдоподобия
Когда я увидела Ли в следующий раз, он был облачён в костюм, напоминавший униформу капитана Кэрка из Звёздного пути.
— Эй, да какого тебе… — начала я.
— Не смей подтрунивать надо мною, инопланетянка, — сердито прогудел Ли.
Я читала Фауста на немецком и одним глазом наблюдала, как двое моих друзей играют в снукер[48]. Гравитация в комнате для снукера была несколько меньше стандартной, чтобы шары двигались как полагается. Я спросила у корабля (когда он ещё говорил со мной), почему он не уменьшил гравитацию на всём борту до земной величины, как сделал это с продолжительностью суток.
— Это бы требовало слишком длительной перекалибровки, — ответил корабль. — Я не мог на это отвлечься.
(Ну так что, как там насчёт всемогущего Бога?)
— Ты, вполне возможно, об этом и не слышала, пока была занята ВКД, — сказал Ли, сев возле меня, — но я намерен стать капитаном этой посудины.
— Ты серьёзно? Это классно звучит, — я предпочла не спрашивать, что такое ВКД[49]. — И как именно ты предполагаешь добиться столь высокого, чтобы не сказать неслыханно высокого, поста?
— Я ещё не уверен, — доверительно сообщил Ли, — но мне кажется, что я обладаю всеми качествами, подобающими капитану.
— Исходя из едва уловимых намёков, сделанных тобою, я полагаю, что…
— Храбрость. Острый, как лезвие бритвы, ум. Способность руководить мужчинами и женщинами, подчиняя их своему авторитету. Изобретательность. Молниеносная быстрота реакции. А также — преданность и способность быть безжалостно объективным, если этого потребуют безопасность корабля и команды. За тем исключением, разумеется, что, если на кону будет стоять безопасность всей Известной Вселенной, я всё же вынужден буду, с видимой неохотой, пойти на мужественное и благородное самопожертвование. Буде таковое произойдёт, я сперва постараюсь спасти офицеров и рядовых членов экипажа, находящихся в моём подчинении. А сам пойду на дно вместе с кораблём.
— Да уж, это…
— Погоди. Есть и ещё одно качество, о котором у меня не было повода упомянуть.
— Какое же?..
— Самое главное. Амбициозность.
— О, проклятье. Конечно же!
— Без сомнения, от твоего внимания не ускользнуло, что доселе никто даже не помышлял о том, чтобы стать капитаном Капризного.
— По вполне уважительным причинам.
Джхавинс, одна из моих подруг, выполнила удар под отличной резкой[50] по чёрному шару, и я зааплодировала.
— Превосходно!
Ли опустил руку мне на плечо.
— Пожалуйста, послушай внимательно.
— Да-да. Я слушаю. Очень внимательно слушаю.
— Отсюда следует, что само намерение стать капитаном, возникшее у меня, уже служит наилучшим признаком идеального капитана. Понимаешь?
— Гм.
Джхавинс готовилась выполнить малоперспективный удар по дальнему красному шару.
Ли разочарованно прошумел:
— Ты надо мной смеёшься. А я-то надеялся, что ты хотя бы возьмёшься со мной спорить. Ты такая же, как и они все.
— Ага, секундочку, — сказала я. Джхавинс таки зацепила красный шар, но только чуть-чуть подвинула его к лузе. Я посмотрела на Ли. — Хочешь поспорить? Ну ладно. Для тебя — для любого из нас — принять командование кораблём ничуть не более естественное решение, чем для блохи — командование человеком. Или нет, это как если бы бактерии в их слюне вздумали взять всё на себя.
— А почему, спрашивается, он должен сам себе отдавать команды? Вообще-то это мы его построили, а не наоборот.
— Ну и что? В любом случае, это не мы его сделали, а другие машины… И даже они только положили начало этому процессу. По большей части он сотворил себя сам. А раз уж ты хочешь углубиться так далеко в прошлое… я даже не знаю, сколько тысяч поколений твоих предков до тебя за всю свою жизнь не видели ни одного компьютера или звездолёта, построенного их непосредственными предшественниками. И даже если бы мифические «мы» его и построили, то он был бы всё равно в зиллионы[51] раз умнее любого из нас. Ты вот разве допускаешь, что муравей вправе указывать, как тебе поступать?
— Бактерии, блохи, муравьи… М-да, невысокая у тебя самооценка.
— Ладно. Ну тогда сделай что-нибудь. Ступай вниз и попробуй спуститься с горы или сделать что-то в этом роде, глупышка.
— Но в самом начале были мы. Он не мог бы возникнуть, если бы мы не…
— А мы с чего начинались? Что такое начало? Комок слизи на поверхности другого каменного шарика? Сверхновая? Большой Взрыв? Если ты дал чему-то начало, какое ты вообще имеешь к нему отношение?
— Ты не воспринимаешь мои слова всерьёз, не так ли?
— Я не думаю, что ты серьёзен. Я думаю, что ты снова дошёл до ручки.
— Подожди, — возгласил Ли, наставительно тыча в меня пальцем. — Настанет день, и я буду капитаном. И ты горько пожалеешь о своих неосмотрительных словах. Ты сможешь претендовать разве что на должность офицера по науке. Но более вероятно, что я засуну тебя нянькой в госпиталь.
— Ладно-ладно, а не пошёл бы ты и не нассал на свои дилитиевые кристаллы?[52]
Глава 5 Ты бы мог, если б и вправду меня любил 
5.1 Добровольная жертва
После этого я провела на корабле ещё несколько недель. Он снова начал заговаривать со мной уже через пару дней. На какое-то время мне удалось забыть о Линтере: на борту Капризного у всех были свои обсуждавшиеся вслух интересы, от старых (или новых) фильмов и книжек до происшествий в Камбодже[53] или похождений Ланьяреса Соделя на поле битвы в Эритрее. (Ланьярес, чтобы покуражиться, в компании нескольких друзей часто разыгрывал военные игры с использованием настоящих боеприпасов. До меня доходили смутные слухи об этом, но даже они внушали отвращение. Пусть у них с собой полный реаникомплект, а искусственные железы в любой момент выделят любой наркотик или лекарство, — всё равно такое развлечение казалось мне омерзительным.) А когда я обнаружила, что эти ребята не позаботились ни о каком прикрытии с воздуха, я окончательно уверилась в том, что они просто не в себе. Да содержимое их мозгов в два счёта размажут по окрестным камням! Они могут умереть реальной смертью!
Но я думала, что им просто понравилось испытывать страх. Мне говорили, что у некоторых это бывает.
Когда Ланьярес известил корабль, что ему хочется принять участие в каком-нибудь реальном вооружённом конфликте, тот, разумеется, попытался его разубедить, но не преуспел в этом. Так Ланьяреса отправили в Эфиопию. Корабль наблюдал за ним со спутника и внимательно отслеживал все перемещения с помощью спасательных дронов, готовых вернуть его на борт в случае тяжёлого ранения. После некоторых сомнений, заручившись согласием самого Ланьяреса, корабль переключил картинку с камер отряда дронов на общедоступный канал, так что все могли наблюдать за деяниями Ланьяреса в реальном времени. Мне это показалось ещё большим извращением.
Но это было ещё не всё. Через десять дней Ланьярес составил жалобу, сославшись на то, что в месте, куда его закинули, ничего интересного не происходит, и потребовал забрать его на корабль. Не то чтобы ему было действительно скучно, объяснял он, на самом деле он испытывает некоторое мазохистское удовольствие от того, что жизнь на борту после просмотра этих трансляций с его участием несомненно оживилась. Но всё остальное жутко ему наскучило. Он пришёл к выводу, что потешная битва в специально отведённом для этих целей отсеке корабля несомненно прикольнее, чем реальные приключения.
Корабль сказал ему, что тот ведёт себя крайне глупо, и перенёс в Рио-де-Жанейро, где Ланьярес в дальнейшем проявил себя как образцовый гражданин Культуры-мультуры. Впрочем, я считала, что было бы поучительнее послать его в Камбоджу, предварительно придав некоторое внешнее сходство с местным населением, чтобы Ланьярес мог в полной мере насладиться мясорубкой Нулевого Года[54]. Но почему-то мне казалось, что Ланьярес на такое не рассчитывал.
Тем временем я странствовала по Британии, Восточной Германии и Австрии, в промежутках между поездками возвращаясь на борт Капризного. Корабль предлагал мне также съездить в Преторию на несколько дней, но я действительно не смогла бы выкроить для этого время; если бы он послал меня туда в первые дни миссии, я бы, разумеется, согласилась, но я провела на Земле уже без малого девять месяцев, и даже мои сбалансированные и отточенные Культурой нервы были на пределе. Посещение же Земли Раздельного Проживания[55] могло причинить им серьёзный ущерб.
Несколько раз я интересовалась у корабля делами Линтера, но получила только Общецелевой Неофициальный Комментарий № 63а или что-то в этом роде. После этого я перестала о нём спрашивать.
* * *
— Что такое красота?
— Ой, корабль, да ладно тебе.
— Нет. На сей раз я спрашиваю серьёзно. У нас тут наметилось маленькое расхождение в этом вопросе.
Я как раз была во Франкфурте и сейчас стояла на мосту над рекой, общаясь с кораблём через терминал. Пара человек поглядывала в мою сторону, но у меня не было настроения обращать на них внимание.
— Ну хорошо. Красота — это такая штука, которая исчезает из виду, как только ты пытаешься поискать ей определение.
— Я не думаю, что ты в самом деле так считаешь. Будь серьёзней, пожалуйста.
— Слушай, корабль, я уже догадалась, в чём тут расхождение взглядов. Я верю, что здесь есть нечто, с трудом поддающееся определению, но что все с известной степенью уверенности нарекают красотой. Оно не может быть обозначено тем или иным словом без того, чтобы его суть не исказилась. Ты же полагаешь, что прекрасно всё то, что приносит пользу.
— Более или менее.
— И в чём польза Земли?
— Её польза в том, что она является живым механизмом, который заставляет живущих в нём людей действовать и реагировать. Для системы, не наделённой интеллектом, она приближается к теоретическим пределам эффективности.
— Ты говоришь совсем как Линтер. Впрочем, ты ведь тоже живая машина.
— Нельзя сказать, что Линтер во всём ошибается, — заметил корабль, — но он похож на человека, который нашёл на обочине раненую птицу и пытается выходить её. Только вот он применяет при этом методики, разработанные для людей, а не для животных. Может быть, мы и впрямь ничего не можем сделать для землян… В этом смысле мы — та птица, которой пора улетать, но ты меня поняла.
— Но ты согласен с Линтером в том, что на Земле есть что-то прекрасное, что-то эстетически привлекательное и при этом не укладывающееся в систему категорий, принятую Культурой?
— Да. Но его тут немного. Всё, что мы до сих пор делали где бы то ни было — это максимизировали общую сумму «добрых дел» в конкретный момент истории. Что бы ни думали по этому поводу местные, какой бы бессмыслицей или опасной фикцией они ни считали нашу концепцию реальной, функциональной утопии, изъятия зла без удаления добра, боли без вреда для удовольствия, страдания без ущерба для наслаждения… Но, с другой стороны, нельзя ведь сказать, что ты просто берёшь и поворачиваешь вещи в ту сторону, в какую хочешь, не задаваясь при этом мотивировкой происходящего. Окказиональностью. Мы в своём собственном окружении почти полностью избавились от зла. Но добро при этом несколько пострадало. Беря в среднем, я бы сказал, что мы всё ещё намного выше их по уровню развития, но тем не менее нам есть чему поучиться у людей Земли в некоторых областях, и в конечном счёте эта социальная среда весьма привлекательна для исследований. Это и естественно.
— Или тебе просто выпало жить в интересные времена.
— Точно.
— Не соглашусь. Я тут не вижу ни пользы, ни красоты. Всё, что я пытаюсь до тебя донести, так это понимание, что через эту стадию им надо поскорее пройти и забыть, как страшный сон.
— Возможно и такое. Но тут возникают определённые трудности со временем. Ты просто находишься здесь и сейчас.
— Как и они все.
Я обернулась и посмотрела на прогуливающихся людей. Осеннее солнце стояло низко: пыльно-тусклый кроваво-красный газовый диск, чьё сияние окрашивало эти откормленные западные лица в ядовитые цвета. Я смотрела им прямо в глаза, но они отводили взгляды; я чувствовала себя так, будто хватала их за воротнички и дёргала, кричала на них, увещевала их, рассказывала им обо всей той несправедливости, что творится кругом — о заговорах военной верхушки, о коммерческих аферах, о лживых правительственных и корпоративных реляциях, о новом камбоджийском Холокосте… И ещё о том, что так близко, так возможно, о том, к чему они могли бы подойти, просто приложив совместные усилия в планетарном масштабе… Но на самом деле я просто стояла и глядела на них, почти непроизвольно выделяя изменяющие восприятие наркотики из имплантированной железы, так что движения их вдруг резко притормозились, будто в замедленной съёмке, словно они все стали киноактёрами, словно всё это было не более чем фильмом, плохой копией с повреждённой плёнки, слишком тёмной и зернистой.
— Есть ли надежда для этих людей, о корабль? — услышала я собственный шёпот. Но для всех остальных он показался бы визгливым воплем, так что я отошла подальше и стала смотреть на реку.
— Дети их детей умрут, прежде чем ты станешь хоть немного старше, Дизиэт, а их деды и бабки сейчас младше тебя… С такой точки зрения надежды нет. С их собственной, каждый вправе надеяться…
— А мы просто оставим этих бедных уродов в качестве контрольной группы.
— Да. Мы, вероятней всего, ограничимся простым наблюдением.
— Просто рассядемся на диване и ничего не станем делать.
— Наблюдение — это не бездействие. И мы говорим только о том, чтобы ничего у них не позаимствовать. Всё будет так, как если бы мы никогда не прилетали.
— Кроме Линтера.
— Да, — корабль вздохнул. — Кроме Мистера Главной Проблемы.
— Корабль, но неужели мы не можем по крайней мере предотвратить их самоуничтожение? Если кому-то вздумается нажать кнопку, разве мы не могли бы уничтожить боеголовки в полёте? Какой смысл будет вернуться сюда и обнаружить, что у них был шанс пойти своим путём, который они благополучно взорвали? Такой контроль мог бы послужить к их собственной пользе.
— Дизиэт, ты же знаешь, что это не так. Речь идёт о сроке, предположительно, как минимум в десять тысячелетий, а не только о преддверии возможной Третьей Мировой. Дело не в том, чтобы просто остановить их. Дело в том, какой поступок будет правильным в очень долгосрочной перспективе.
— Отлично, — шепнула я ленивым тёмным водам Майна. — Так скольким поколениям предстоит вырасти в тени грибовидного облака и, вполне вероятно, умереть в страшных муках внутри зоны поражения? И чего нам тут не хватает, чтобы обрести желанную уверенность? Как мы вообще можем быть уверены, что будем уверены? Как долго надо ждать? Как долго мы можем заставлять их ждать? Как вообще мы можем изображать из себя Бога?
— Дизиэт, — печально сказал корабль, — ты не первая, кто задаёт такие вопросы. Их задают всё время и повсюду, разными способами, как если бы мы были распорядителями их посмертной воли. И это этическое уравнение подлежит постоянной переоценке и уточнению, в каждую наносекунду каждого дня каждого года, и каждый раз, как мы натыкаемся на место вроде Земли — не столь важно, каким именно образом происходит открытие, — мы ещё немного приближаемся к окончательному ответу. Но мы никогда не будем полностью уверены. Абсолютная уверенность — это тебе не опция, которую можно выбрать из программного меню. В большинстве случаев, по крайней мере.
Он помолчал. Чьи-то шаги приблизились и удалились по мосту.
— Сма, — сказал корабль наконец, и в его голосе послышалось что-то вроде отчаяния, — я самое разумное существо на сотню световых лет вокруг, как минимум в миллион раз более разумное, чем любое другое, если прибегнуть к количественным оценкам. Но даже я не могу предсказать, куда попадёт шар для снукера, претерпевший более шести последовательных столкновений.
Я фыркнула, с трудом подавив смех.
— Ладно, — сказал корабль, — тебе пора идти своей дорогой.
— А?
— Ага. Тот, кто прошёл сейчас мимо тебя, уже донёс куда надо о женщине на мосту, которая смотрит на реку и разговаривает сама с собой. Полицейский уже в пути, он, вероятно, сейчас думает о том, как холодна вода в это время суток, и… я бы тебе посоветовал повернуть с моста налево и побыстрее дать дёру, пока он не появился.
— Ты прав, — ответила я и снова покачала головой, глядя на тусклое солнце. — Смешной старый мир[56], правда? — Я говорила в большей степени сама с собой.
Корабль промолчал. Большой подвесной мост раскачивался под моими шагами, точно какой-то чудовищно огромный и неповоротливый любовник.
5.2 Нежелательный попутчик
Снова на корабле.
На несколько часов Капризный оторвался от своего излюбленного занятия — беспрепятственного собирания снежинок, чтобы по просьбе Ли отобрать несколько образцов иного рода.
Когда я впервые увидела Ли на борту, он подошёл ко мне, таинственно прошептал: «Заставь его посмотреть Человека, который упал на Землю[57]» и крадучись удалился. Когда я повстречалась с ним в следующий раз, он отрицал сам факт первой встречи и высказал предположение, что я галлюцинирую. Отличный способ обрести друга и единомышленника: обвинить его в сумасшествии, нашёптывая в другое ухо секретные послания… Итак, одной безлунной ноябрьской ночью где-то над бассейном Тарима[58]…
Ли устроил вечеринку. Он всё ещё лелеял мечту стать капитаном Капризного, но у меня сложилось впечатление, что он несколько путается в понятиях выборной демократии и ранговой иерархии, поскольку он считал, что обретёт должность капитана только в том случае, если заставит нас всех за него проголосовать. Так что эту вечеринку можно было рассматривать как часть своеобразной предвыборной кампании. Мы сидели в нижнем ангаре, а наши машины шныряли там и сям. В сборе было около двух сотен человек, то есть все, кто в то время находился на борту, а кое-кто даже вернулся с планеты специально затем, чтобы присоединиться. Ли усадил нас всех за три гигантских круглых стола, каждый шириной два метра и длиной десять. Он считал, что такое расположение будет наилучшим. Дополняли обстановку стулья, кресла, шезлонги и всё необходимое для отдыха. Корабль после длительных уговоров согласился утащить с Земли маленькую секвойю — из её древесины и были сделаны все эти предметы. В качестве компенсации он вырастил у себя в верхнем ангаре дубовую рощу, где насчитывалось несколько сотен деревьев, использовав как питательную среду биоотходы из наших рециркуляторов. Он собирался пересадить её на Землю перед отлётом.
Когда все расселись и занялись непринуждённой болтовней (я сидела между Рогрес и Гемадой), свет неожиданно померк, и из тьмы торжественно появился Ли; прожектора высвечивали его фигуру. Мы все откинулись назад (или подались вперёд), приветствуя его.
Было чему посмеяться. Ли отрастил себе эльфийские уши, придал коже зеленоватый оттенок и облачился в космический скафандр, изготовленный по образу и подобию таковых из Космической одиссеи-2001[59].На груди его сверкала серебристая молния, удерживаемая, как он доверительно мне потом поведал, заклёпками. Поверх была небрежно накинута щёгольская красная накидка, свободно ниспадавшая с плеч. Шлем от скафандра он прицепил к локтю левой руки. В правой руке он сжимал световой меч из Звёздных войн. (Это был настоящий джедайский меч, изготовленный кораблём.)
Ли вперевалку прошёл к среднему из столов и занял место в его главе. После этого он влез на пустое сиденье, а оттуда перебрался и на сам стол. При этом он оставил отпечатки подошв на тщательно отполированной столешнице меж сияющих столовых приборов (столовая посуда, к слову, была раздобыта с давно запертого склада во дворце на берегу какого-то индийского озера, она не использовалась уже около полувека, но корабль всё равно был намерен вернуть её на место на следующий же день, предварительно вымыв и начистив до блеска… собственно, так же он намеревался поступить и с сервизом, который без спросу позаимствовал из коллекции брунейского султана), накрахмаленных салфеток (с «Титаника»; их корабль также намеревался вернуть на дно Атлантического океана), сверкающих бокалов (из эдинбургского хрусталя — они были позаимствованы на пару часов с борта сухогруза, следующего рейсом в Иокогаму по Южно-Китайскому морю), под лучащейся ослепительным светом люстрой (из клада, погребённого на дне озера неподалёку от Киева ещё с войны, когда убегавшие от советских войск нацисты спрятали там награбленное до лучших времён; её тоже следовало вернуть на место после головокружительной орбитальной экскурсии). Остановился он в самом центре среднего стола, примерно в двух метрах от того места, где сидели я, Рогрес и Гемада.
— Дамы и господа! — возгласил Ли, стоя с широко распростёртыми руками: световой меч в одной, шлем в другой. — Пища Земли! Вкусите её!
Он попытался принять максимально театральную позу, для чего опёрся мечом о стол, вытянулся во весь свой рост, как очень большая прямоходящая лягушка, и выставил вперёд одно колено. То ли корабль изменил гравитационное поле в окрестностях стола, то ли у него под костюмом был спрятан антиграв, но так или иначе он воспарил в воздух и медленно, сохраняя избранную позу, поплыл к его дальнему концу, где грациозно снизился и уселся на то самое кресло, с которого начал своё восхождение. Послышались бурные аплодисменты, перемежаемые более редким шиканьем.
Многие дюжины дронов и управляемых кораблём лотков бесшумно выскользнули из лифтовых шахт и стали подносить пищу.
Мы приступили к еде. Еда была полностью туземной, хотя и готовилась из продуктов, выращенных не на поверхности планеты, но в корабельных гидропонных зонах; правда, я сомневаюсь, что даже очень искушённый гурман смог бы отыскать какое-то различие во вкусовых характеристиках. Винную карту Ли, насколько я могла судить, беззастенчиво позаимствовал из соответствующего раздела Книги рекордов Гиннесса. Копии вин, также изготовленные на корабле, были столь совершенны, что мы не смогли бы и их отличить от подлинных образцов (по крайней мере, корабль нас в этом заверил).
Мы смачно чавкали и причмокивали, покоряя горы яств, обменивались шутками-прибаутками, гадая, что ещё Ли для нас приготовил в качестве сюрприза; всё, чему мы стали свидетелями до этой минуты, оказалось, как для него, разочаровывающе банальным. Ли прохаживался вокруг столов, осведомляясь, пришлась ли нам по вкусу еда, наполняя наши опустевшие бокалы, предлагая нам попробовать всё новые и новые блюда и неустанно добавляя в конце каждой реплики, что он рассчитывает на наши голоса в день выборов. Язвительные напоминания о Первой Директиве он обходил молчанием.
В конце концов — это было уже много позднее, может быть, через пару дюжин перемен блюд, когда мы все наелись до отвала и просто сидели, расслабленно потягивая бренди или виски, последовала предвыборная речь Ли перед электоратом… а также ещё одно лакомое блюдо, призванное привлечь Культуру на его сторону.
Меня клонило в сон. Ли расхаживал вокруг, предлагая желающим большие гаванские сигары, и я взяла одну, позволив наркотику возыметь действие. Я сидела, старательно попыхивая толстой наркопалочкой, окутанная облаком дыма, и диву давалась, что такого особенного местное население находит в табаке. Но в целом я себя вполне хорошо чувствовала, пока Ли не постучал по столу рукоятью светового меча, требуя к себе внимания, и не вскарабкался на столешницу, чтобы проследовать к тому же месту, на котором уже стоял в самом начале (при этом он раздавил одну из принадлежавших султану тарелок, но я полагала, что корабль сможет её восстановить). Свет померк, и остался только один луч, сфокусированный на Ли. Я приняла немного «обжимки», чтобы отогнать сон, и погасила окурок сигары.
— Дамы и господа, — сказал Ли на вполне сносном английском, прежде чем продолжить на марейне (Речь Ли воспроизводится по корабельным архивам с максимально возможной точностью. Некоторые грамматические вольности господина 'Ндана не поддаются точному переводу на английский. — Примеч. дрона.). — Я собрал вас всех тут этим вечером, чтобы поговорить с вами о Земле, вернее о том, что нам с ней делать. Я хотел бы надеяться, что, выслушав мою речь, вы выскажетесь в пользу одного из возможных вариантов дальнейших действий. Но прежде всего позвольте несколько слов о самом себе. — Ли прервался, чтобы пропустить рюмочку бренди. Кое-где в зале посмеивались и мяукали по-кошачьи. Он осушил рюмку и бросил её через плечо. Дрон, конечно, подхватил её, хотя я и не слышала его приближения. — Прежде всего — кто я? — Ли поскрёб подбородок и взъерошил длинные волосы. Он проигнорировал раздавшиеся в зале ответы вроде «трахнутый на всю голову придурок» и продолжил: — Меня зовут Грайс-Тантапса Ли Эрейз 'Ндан дам Сион, мне всего лишь сто семнадцать лет, но я умён не по годам. В Контакте я числюсь шесть лет, но уже многое испытал и имел честь пообщаться с некоторыми авторитетными персонами. Я — продукт цивилизации, которая примерно восемь тысяч лет назад прошла этап, соответствующий нынешнему уровню развития людей на планете под нами.
— Возгласы «Но ты мало что можешь им предъявить, а?» — Я могу проследить свою родословную назад во времени примерно на такой же срок, и даже дальше, до появления первых неверных проблесков сознания, а если вам охота заглянуть ещё дальше — сквозь многие десятки тысяч поколений. — «Как, на прошлой неделе?», «Твою мать!» — Конечно, моё тело подверглось коррекции, обеспечивающей ему обширные возможности получения разнообразных удовольствий и всемерно повышающей шансы на выживание в любой ситуации, — «Не стоит беспокоиться, дружище, этого он нам не покажет…» — и так же, как получил эти способности в наследство я, их должны будут перенять от меня мои дети. — «Ну пожалуйста, Ли, мы ведь только что поели!» — Мы переделывали самих себя и совершенствовали свои машины, мы вряд ли ошибёмся, сказав, что мы сами себя сделали. Однако в моей голове, в моём черепе и мозгу, обитает существо по крайней мере столь же недоразвитое и тупое, как только что рождённый ребёнок в самом глухом медвежьем углу Земли. — Он сделал паузу, улыбнулся и переждал кошачье мяуканье. — Мы те, кто мы есть, потому что мы способны учиться и обогащать свои знания, потому что у нас есть путь, по которому мы можем идти. Мы разделяем общие ценности пангалактического человеческого типа живых существ, а также ценности, характерные для межвидовой метацивилизации, называющей себя Культурой, и, наконец, мы есть результат прецизионного смешения генов наших родителей, какие бы битовые заплатки мы потом ни ставили. — «Сам себе поставь битовую заплатку, цыплёночек…» — Так что я вправе считать себя морально выше тех, кто копошится под толстым слоем атмосферы там внизу, потому что я иду по тому пути, для которого я был предназначен. Мы возвышены, они же раздавлены, причёсаны под одну гребёнку, научены цирковым трюкам, искривлены, как дерево бонсай. Их цивилизация переполнена уродствами и отклонениями, наша построена на тщательно уравновешенном гедонизме, не допускающем пресыщения. Культура позволяет мне всё, на что я способен, что не вступает в противоречие с правами других, и чаша моя полна, будь то к добру или злу. Я могу, в той или иной степени, считать себя гражданином Культуры, равно как и все присутствующие здесь. Мы служим в Контакте, так что, по определению, объединены общей склонностью к дальним странствиям и встречам с необычными, нерядовыми людьми, и в этом отличаемся от остальных, но в целом каждый из нас, будучи случайно отобран, более или менее верно отражает все аспекты Культуры, а вот кем бы вы должны были стать, пожелай вы верно отразить все аспекты земной цивилизации, я вам предлагаю вообразить самим. Но вернёмся ко мне. Я так же богат и столь же беден, как и любой человек Культуры (я использую эти слова, поскольку в дальнейшем буду сравнивать наше социальное положение с аналогичными земными характеристиками). Я богат уже тем, что нахожусь на борту этой посудины, которой не нужен ни капитан, ни даже экипаж в строгом смысле слова, и хотя моё богатство не является очевидным для постороннего глаза, любому среднестатистическому землянину оно покажется громадным. Мой дом — в прекрасном, восхитительном орбитальном хабитате, который любому жителю Земли покажется неописуемо чистым и просторным. У меня пожизненный неограниченный доступ к быстрой, безопасной, свободной, полностью самодостаточной транспортной системе, я живу в собственном крыле родового дома, а вернее сказать, хором, вокруг которых раскинулись необозримые сады. У меня есть личный летательный аппарат, катер, возможность выбора из большого перечня иных транспортных средств, от афореса (Я предпочёл передать фонетически слово, которое в переводе звучало бы примерно как «лошадеобразный». — Примеч. дрона.) до того, что жителям этой планеты могло бы показаться звездолётом; наконец, я могу воспользоваться любым из длинного перечня свободных в данный момент кораблей, которые зовём звездолётами мы. Как я уже сказал, я сейчас служу в Контакте и оттого несколько ограничен в своих перемещениях, но, разумеется, я могу в любой момент выйти в отставку и через несколько месяцев быть дома, с перспективами прожить без каких бы то ни было забот ещё две сотни лет или около того. И всё это даром. Я ничем не обязан за это платить.
В то же время я беден. Мне ничего не принадлежит. Каждый атом в моём теле был некогда частью чего-нибудь ещё, а вернее, многих вещей, да и сами элементарные частицы должны поучаствовать в великом множестве постоянно изменяющихся комбинаций, прежде чем счастливо складываются в атомы, образующие всё физическое и ментальное многообразие объектов, доступных вашему наблюдению и восприятию. И… спасибо… да, спасибо… и однажды каждый атом моего тела станет частичкой чего-то другого, и это будет уже навсегда. Сперва — частью звезды, поскольку именно на звёздах мы предпочитаем погребать наших мёртвых, а потом — снова — всего окружающего, начиная от еды, которую я съел, и напитков, которые я выпил, одеяния, которое я сейчас ношу, и жилища, которое занимаю, а также статуэтки, которую я собственноручно вырезал… заканчивая модулем, на котором я отправился в этот зал, чтобы предстать вам за этим столом, и звездой, которая согревает меня. Это так, когда я здесь, а не потому что я здесь: эти вещи могут быть устроены так, чтобы обусловить моё существование, но всё же в каком-то смысле это воля случая, и они с равной охотой сложатся в конфигурацию, которая обеспечит возможностью существовать кого-то другого тоже. В таком случае вряд ли я вправе претендовать даже на метафизическое обладание ими.
Но на Земле всё обстоит совсем не так. На Земле значительное число людей испытывает искреннюю гордость за свою замечательную экономическую систему, которая превосходит всякое человеческое разумение и даже, может быть, каким-то образом связана с фундаментальными концепциями вроде термодинамики или Бога. Там все мыслимые блага: еда, предметы комфорта, энергия, жильё, пространство, источники энергии и прочие средства к существованию естественным образом перемещаются от тех, кто нуждается в этом больше остальных, к тем, кто в них нуждается меньше остальных. Впрочем, те, кто получает эти избыточные блага, подчас подвергаются смертельному риску, хотя должно пройти много лет и даже поколений, чтобы эти неприятные побочные эффекты проявились в полной мере.
Поскольку по некоторым фундаментальным причинам побороть эту хитро спрятанную отвратительную черту человеческой природы на Земле до сей поры оказалось невозможным, а истощение, наступающее от того, что первоначально казалось разумной генетической возможностью, предоставлявшей несомненные философские преимущества на определённом этапе, стало вполне очевидным, извращённая логика, лежащая в основе всех поступков этих существ и изобретённых ими процессов, позволила им сделать вывод, что единственный мыслимый способ реагировать на изменения, происходящие в системе, которая только и ждёт любого твоего проступка, чтобы стократно умножить его дурные последствия, или смягчить, насколько это возможно, тягостные условия существования, — это вступить с ней в состязания на её же собственных условиях! Стоит особо отметить, что, с точки зрения землянина, социалистическая система страдает ужасными неизлечимыми внутренними противоречиями, препятствующими её адекватному использованию для оправдания его собственной глупости, а вот капитализм, согласно мнению всё того же среднестатистического землянина, счастливо избегает столкновения с такими противоречиями, поскольку в его структуру они интегрированы с самого начала. Но этого мало. Случилось так, что Свободный Рынок возник исторически первым и всегда оставался по крайней мере на корпус впереди преследователей. И хотя Советская Россия приложила немало усилий, чтобы представить вниманию мировой общественности такого фанатичного придурка, как Лысенко, на Западе процентное соотношение их к общей популяции таково, что любой малограмотный фермер сочтёт экономически обоснованным закопать зерно обратно в землю, расплавить масло, промыть тонны оставшихся нераспроданными овощей вином нового урожая, если ему не удастся всё это выгодно продать на рынке.
Однако вообразим себе, что этот неотёсанный деревенский чурбан всё же решился продать свой урожай, или даже просто раздать его нуждающимся — у землян существует ещё более интересный и расточительный обычай. Они в два счёта докажут вам, что в этом урожае никто не нуждается! Они даже не задумаются о том, чтобы накормить им экономически бесполезных неприкасаемых из Уттар-Прадеш[60], голодающих туземцев Дарфура[61], крестьян с Рио-Бранко[62]. На Земле более чем достаточно припасов, чтобы каждый живущий на ней человек был сыт! Вот ошеломляюще очевидная правда, способная потрясти основы их мира, и я только диву даюсь, почему униженные и угнетённые не горят гневом ежедневно и еженощно! Но они не могут. Их сознание разъедено мифом о самодостаточном совершенствовании, ядом религиозного одобрения или чем-то ещё, способным усыпить бдительность, по их выбору, а он у них широк! И так они длят свои дни, срываясь в гневе и забрасывая дерьмом кого-нибудь другого или же заискивая перед так называемой элитой, не замечая, как та срёт им прямо на лица! Я полагаю, что это наилучшая из всех известных нам демонстрация беспримерной расточительности и самонадеянного высокомерия в распоряжении властью и ресурсами или же… труднопредставимой глупости.
А теперь представьте, что мы явили себя взорам этих самовлюблённых сволочей. Что произойдёт? — Ли распростёр руки и осмотрелся вокруг, сделав достаточно длинную паузу, чтобы несколько человек поймались на его уловку и начали ему отвечать наперебой, затем триумфально, срываясь на крик, продолжил: — Я вам скажу, что произойдёт! Они нам не поверят! Ну да, мы, конечно, рисуем анимированные карты Галактики с точностью до миллиметра, занимающие физическую площадь не большую, чем у порционного кубика сахара к чаю, мы делаем орбитальные хабитаты и Кольца, можем перенестись из одного конца Галактики в другой менее чем за год, можем создать бомбу такую крохотную, что её не будет видно невооружённым глазом, и тем не менее способную разнести в клочья всю их планету, но… — Ли насмешливо улыбнулся и раздосадованно махнул рукой. — Но это не то, что они от нас ожидают. Они ждут путешествий во времени, телепатии, телепортации. А мы им скажем так: ну да, мы разработали очень сложный и пока не вполне понятный даже нам самим способ использования антиматерии для локального сдвига границ энергетической сетки[63], позволяющий нам заглянуть примерно на миллисекунду в… или так: ну да, мы обычно достигаем способностей, не вполне сопоставимых с естественной телепатической эмпатией, путём длительных тренировок, но видите во-о-он ту машину?.. Ну так вот, если вы её как следует попросите… или так: Ну, замещение не может считаться вполне точным эквивалентом телепортации, но… (Вот видите, я же вам говорил. — Примеч. дрона.) Да вся Генеральная Ассамблея ООН поднимет нас на смех. Особенно когда мы им расскажем, что до сих пор не вышли за пределы Галактики… ну, если не считать Облаков, но я бы не стал их упоминать[64]. Да и потом: что такое Культура в их системе категорий? Они ожидают контакта с космическими капиталистами или феодалами. А тут что? Анархо-либертарианская Утопия? Равенство? Свобода? Братство? Фу, что за чушь! Это не просто не модно, это безнадёжно устаревшие концепции. Их криводушие увело их далеко в сторону от основной последовательности общественной эволюции, на одну из самых идиотских боковых тропинок, и мы им более чужды, чем они в состоянии представить.
Так что же, корабль думает, что мы можем просто сидеть и в течение нескольких тысячелетий спокойно наблюдать за этим человекоубийственным фиглярством? — Ли покачал головой и наставительно воздел палец. — Не думаю, и у меня есть идея получше. Я собираюсь осуществить её немедленно, как только вы выберете меня капитаном. Но сначала…
Он хлопнул в ладоши.
— Десерт, пожалуйста!
Опять появились дроны и машины, чтобы подать маленькие исходившие паром горшочки с мясом. Ли осушил несколько ближайших рюмок и призвал всех последовать его примеру после десерта. Я не хотела есть, поскольку уже удовольствовалась всеми видами сыра, но после речи Ли мне как будто бы захотелось ещё. Я была рада, что мой горшочек такой маленький. Запах мяса был приятен, но мне почему-то казалось, что это не земное блюдо.
— Мясо на десерт? — с сомнением принюхалась к своему горшочку Рогрес. — Странно. И впрямь, запах какой-то сладковатый.
— Вот чёрт, — сказала вдруг Тель Гемада, ткнув вилкой в свой кусок. — Я, кажется, знаю, что это такое.
— Дамы и господа, — возгласил Ли, стоя с серебряной вилкой и горшочком наготове. — Маленький сувенир с Земли… нет, не так — возможность поучаствовать в свистопляске и карнавале этой задрипанной нищей планетки, не замарав при этом рук и не отрывая задниц от кресел. — Он нацепил на вилку кусочек мяса, положил в рот, прожевал и проглотил. — Человечина, дамы и господа! Как некоторые из вас уже успели догадаться, на десерт у нас приготовленная особым образом мышечная ткань Homo Sapiens. Сладковата, как на мой вкус, но в целом очень даже ничего. Ешьте.
Я покачала головой. Рогрес возмущённо фыркнула. Тель отложила ложку в сторону.
Я всё-таки попробовала немного, пока Ли продолжал:
— Я попросил корабль отобрать по нескольку клеток из органов разных людей Земли — без их ведома, разумеется. — Он лениво помахал мечом над столом. — Большинство из вас могут вкусить парного мясца Иди Амина[65] или генерала Пиночета под соусом чили кон карне; в центре стола лежат яйца генерала Стресснера[66] и бургер из Ричарда Никсона. Остальные могут насладиться соте из Фердинанда Маркоса[67] или кебабами из иранского шаха, фрикасе с луком в горшочке из Ким Ир Сена, отваренным мясом Виделы[68] или Яна Смита[69] под соусом из чёрных бобов… всё приготовлено превосходным поваром, если не лучшим в этом деле из всех нас. Ешьте! Ешьте! Приятного аппетита!
Мы стали есть, но не все одинаково охотно. Пара человек нашла эту идею странноватой, чтобы не сказать отталкивающей, а ещё несколько высказались в том смысле, что выступление Ли было скучным и не произвело должного эффекта, да и сам Ли хотел только эпатировать публику, а не найти сторонников. Ещё кто-то просто сказал, что сыт. Но многие смеялись и ели, обмениваясь впечатлениями о вкусах и мягкости разных тканей.
— Видели бы они нас сейчас, — шепнула мне Рогрес. — Людоеды из космоса!
Когда с десертом было в основном покончено, Ли снова взгромоздился на стол и несколько раз хлопнул в ладоши над головой.
— Слушайте! Слушайте! Я поведаю вам, почему вы должны избрать меня капитаном!
Шум несколько поутих, но всё ещё были слышны смешки и разговоры вполголоса. Ли повысил голос.
— Земля — скучная и глупая планета. Она мне обрыдла. Если даже это и не так, она просто слишком неприятна, чтобы иметь право на существование! Чёрт побери, с этими людьми что-то определённо не так! Они не заслуживают снисхождения и не имеют права на раскаяние! Они не очень умны, зато чрезвычайно живучи, нетерпимы и фанатичны, несут вред как себе самим, так и представителям других видов, которые имели несчастье попасться им на пути, а в наше время это касается почти всех видов, и они медленно, но верно засирают всю планету… — Ли пожал плечами и на миг принял оборонительную стойку. — Планета не слишком впечатляющая, ничем не выдающаяся, хотя и пригодная для жизни. Но это, в конце концов, всё-таки планета, как бы мы к ней ни относились. Она довольно красива, а основное правило, какому мы следуем, остаётся неизменным. Будь я злодейски жесток или устрашающе глуп, я всё же полагаю, что единственное решение, способное обуздать этих невротиков и клинических безумцев, — уничтожение планеты!
Ли оглянулся, выказывая видимое желание, чтобы его прервали, но на этот раз все смолчали. Те из нас, кто не был под кайфом или под воздействием алкоголя, а может, того и другого вместе, просто вежливо улыбнулись и приготовились выслушать следующую безумную идею Ли. Он не замедлил оправдать наши ожидания.
— Я отдаю себе отчёт в том, что такое решение покажется многим из вас чрезмерно радикальным… — крики: «Нет-нет!», «Думаю, ты слишком снисходителен!», «Да хватит уже нудить!», «Пр-р-равильно, взорвать к чертям всех уродов!» —… и, что существеннее, довольно странным, но я уже обсудил свою идею с кораблём, и он сказал мне, что наилучшим методом, с его точки зрения, будет тот, что отличается как элегантностью, так и исключительной эффективностью. Всё, что нам надо сделать, это поместить маленькую чёрную дыру в сердцевину ядра планеты. Просто, не правда ли? Никакого мусора, летающего по орбите, никаких кусков кровоточащей плоти и даже, если нам повезёт, никаких неприятных последствий для остальных планет Солнечной системы. Это будет несколько сложнее, чем переместить в ядро несколько тонн антиматерии, зато такой способ обладает несомненным преимуществом: он позволит землянам выиграть время, чтобы покаяться во всех своих прошлых шалостях, пока их мир будет таять у них под ногами. Всё, что останется в конце, — объект размером с большую горошину, обращающийся по той же орбите, разве что окрестные метеориты будут слегка загрязнены рентгеновским излучением. Даже Луну можно сохранить на своём месте. Это будет весьма необычная планетная субсистема, своеобразный — за неимением лучшего термина в нашей шкале ценностей — памятник или мемориал… — Он улыбнулся мне. Я подмигнула в ответ. — …одним из самых скучных и бездарных сволочей, когда-либо осквернявших лик Галактики. Вы могли бы спросить, не можем ли мы просто искоренить их, как вирус, не так ли? Но нет. Хотя земляне, без сомнения, всё ещё весьма далеки от того, чтобы причинить своей родной планете неустранимый ущерб — по крайней мере, так это выглядит на расстоянии, — место это тем не менее безнадёжно загрязнено их присутствием. Даже если мы сотрём их с поверхности этого каменного шарика, люди всё равно будут смотреть вниз и вздыхать, с сожалением вспоминая прискорбно жалких, но склонных к саморазрушению чудовищ, некогда обитавших там. Однако практика показывает, что даже памяти трудно пробраться в сингулярность.
Ли коснулся поверхности стола световым мечом и провёл им линию в направлении кресла; стол вспыхнул и задымился. Меч, окружённый султаном дыма, дырявил пылающее красное дерево. Ли убрал меч в ножны, затем повторил манёвр, но в этот раз кто-то ухитрился опрокинуть в пламя маленький кубок с вином. («Разве у них были ножны?» — озадаченно спросила Рогрес. — «Мне казалось, они его просто выключали…») Дым и пламя драматически окутывали фигуру Ли, когда он ещё раз повёл мечом в сторону кресла и с неожиданной серьёзностью и пытливостью оглянулся на нас.
— Дамы и господа, — скорбно покивал он. — Да, таково окончательное и единственное решение. Геноцид всех геноцидов. Мы должны уничтожить планету, чтобы спасти её. Если вы проголосуете за меня как за вашего нового лидера, я, как ваш верный слуга, приложу все усилия к осуществлению этого плана, и вскоре после этого Земля, а с нею всё, что нам так досаждает, перестанет существовать. Спасибо за внимание.
Ли поклонился, повернулся, спрыгнул со стола и сел.
Те из нас, кто ещё слушал, проводили его аплодисментами, мало-помалу переросшими в общую овацию. Конечно, ему задали и несколько весьма неприятных вопросов об аккреционных дисках, приливном воздействии Луны и сохранении углового момента, но Ли держался молодцом, отвечая на них. Рогрес, Тель, Джибард и я встали во главе стола, подняли Ли на руки, пронесли его несколько раз вокруг стола, давая ему возможность насладиться звуками аплодисментов и одобрительными возгласами, затем отнесли в комнату отдыха и погрузили в бассейн. Мы, правда, отобрали у него световой меч, но мне казалось, что корабль всё равно не оставил бы Ли плавать наедине с чем-нибудь столь опасным.
Вечеринка окончилась на уединённом пляже где-то в Западной Австралии уже рано утром. Мы рассекали воды Индийского океана с переполненными едой желудками и вскружёнными вином головами или просто валялись, любуясь восходящим солнцем.
Именно так поступила и я. Просто легла на песок и вынужденно стала слушать Ли, который даже после бассейна продолжал с горячностью убеждать меня, какая эта великолепная мысль — взорвать всю планету (почти такая же, как оттрахать всю планету). К счастью, я слышала также, как люди плещутся в прибое, и это помогало мне игнорировать Ли. Я немного вздремнула, но меня вскоре разбудили, чтобы поиграть в прятки между валунов, а потом мы просто сели и устроили лёгкий пикник. Ли затеял новую игру: мы должны были подобрать одно (и только одно) слово, дающее людям наиболее полную и общую характеристику. Человечеству. Человеку. Всему виду в целом. Некоторые сочли забаву глупой по определению, но остальные с охотой присоединились. Большим успехом пользовались такие варианты, как «скороспелое», «обречённое», «убийственное», «бесчеловечное» и «устрашающее». Те из нас, кто побывал на планете, явно испытали некоторое влияние человеческой пропаганды через СМИ, поскольку не менее часто встречались и такие определения, как «любознательное», «амбициозное», «агрессивное» и «стремительное». Сам Ли предложил описать человечество словом «МОЁ!». В конце концов кому-то пришло в голову поинтересоваться мнением корабля на этот счёт. Корабль выразил сожаление, что вынужден будет ограничиться только одним словом, потом долго притворялся, что напряжённо раздумывает, и наконец сказал:
— Доверчивое.
— Доверчивое? — переспросила я.
— Да, — подтвердил автономный дрон. — Доверчивое и нетерпимое.
— Это уже два слова, — возразил Ли.
— Наплевать. Я же долбаный звездолёт. Мне можно и помухлевать.
Ну что ж, он меня приятно удивил.
Я улеглась обратно. Вода поблёскивала в лучах рассвета, небо казалось опоясанным солнечным сиянием. Вдалеке парочка чёрных треугольников охраняла периметр поля, которое корабль поставил вокруг себя, прежде чем погрузиться по самую рубку в глубоко-синие воды.
Глава 6 Незваный чужак 
6.1 Ты мне потом ещё спасибо скажешь
Декабрь. Мы почти всё закончили, подтягиваем хвосты. На корабле царит атмосфера общей усталости. Люди притихли. Не думаю, что это от простого утомления. Это скорее походит на попытку дистанцироваться, на отчуждение от наконец достигнутой цели; мы тут пробыли уже так долго, что острота ощущений притупилась, первоначальное чувство новизны отступило. Медовый месяц окончен. Мы научились смотреть на Землю в целом, не только как на свой предмет работы или игровую доску, на которой можно всласть покуражиться; и, если рассматривать её таким образом, она теряет немедленную привлекательность, зато становится более впечатляющей, встаёт в один ряд с литературными примерами, фиксируется фактами и ссылками, которые уже не всецело наше достояние, но растворились каплей в бурлящем океане вселенского опыта Культуры.
И даже Ли как-то сник. Он провёл свои выборы, но лишь пара человек согласилась за него проголосовать, да и то — чисто по приколу. Расстроенный Ли провозгласил себя капитаном корабля в изгнании (представления не имею, что это должно было означать) и на этом успокоился. Зато у него появилась новая страсть — соревноваться с кораблём в ставках на результаты командных игр, футбольных матчей и скачек. Не исключаю, что корабль каким-то образом подправил вероятности, поскольку в конце концов Ли оказался обладателем огромного выигрыша. Ли отказался принять деньги, так что корабль был вынужден вознаградить его огромным алмазом размером с кулак.
— Это твой, — сказал ему корабль, — подарок. Ты можешь им владеть.
После этого Ли потерял интерес к дару и постоянно пытался его потерять где-нибудь в людных местах. Я спотыкалась о него по меньшей мере дважды и даже зашибла палец. В конце концов Ли упросил корабль оставить камень обращаться по орбите вокруг Нептуна, когда мы будем покидать систему. Мне показалось, что это будет неплохая шутка.
Я убила кучу времени, играя Цартаса, но больше затем, чтобы себя саму настроить. (В этом месте Сма использует примерно эквивалентную игру слов. — Примеч. дрона.)
Потом я устроила себе Большое Путешествие, как и многие другие члены команды. Я провела день-другой в каждом из мест, где мечтала побывать. Я наблюдала за восходом солнца с вершины пирамиды Хеопса и следила за львиным прайдом в Нгоронгоро[70]. Я смотрела, как откалываются гигантские айсберги от края шельфового ледника Росса, как летают над Андами кондоры, а мускусный овцебык бродит по тундре. Я шла по следам ягуаров в джунглях и полярных медведей в Арктике. Я каталась на льду Байкала и ныряла у Большого Барьерного рифа, прогуливалась вдоль Великой Китайской стены, гребла на лодке по Титикаке и Далу[71], поднималась на Фудзияму, ехала на муле по Большому Каньону, плавала с китами в Калифорнийском заливе, нанимала гондольера в холодном зимнем тумане под усталым старым небом Венеции. Я слышала, что нескольким нашим удалось, при содействии корабля, проникнуть даже в развалины Ангкор-Вата. Но не мне. Не смогла я посетить и Поталу, хотя очень этого хотела.
Теперь нам предстояло провести несколько месяцев отдыха и рекондиционирования в одном из хабитатов кластера Трохоаза — стандартная процедура после миссии глубокого погружения в таком месте, как Земля. Собственно, мне уже и не хотелось исследовать ничего нового. Я устала, измоталась, колоссальный груз нахватанной там и сям информации, соединяясь с переживаниями, составлявшими часть личного опыта, начинал беспощадно давить на моё сознание, стоило мне только ослабить бдительность. Я и так уже спала по пять-шесть часов в сутки и видела кошмарные сны.
Я покорилась решению корабля. Землю отнесли в Контрольную группу. Я проиграла. Даже компромиссный вариант, допускавший какое-никакое вмешательство хотя бы в преддверии Армагеддона, был отброшен. Я высказала официальный протест на собрании экипажа, но к нему никто не присоединился. Капризный пообещал представить мой доклад Неудачливому бизнес-партнёру и другим, но я думаю, что это были просто ритуальные заверения. Ничто из сказанного мной не могло повлиять на исход дела[72]. Так что я музицировала, странствовала и отсыпалась.
Я завершила Большое Путешествие и попрощалась с Землёй, стоя на открытом всем ветрам скалистом берегу у Тира, в изломанном кольце скал, и глядя, как кроваво-красный плазменный остров, бывший солнечным диском, медленно тонет в винноцветном Средиземном море.
Было холодно.
Я плакала.
Можете себе представить мои чувства, когда корабль попросил меня взяться ещё за одно деликатное поручение. В последний раз.
— Я не хочу.
— Всё будет хорошо, можешь быть уверена. Я не просил бы тебя это сделать даже для твоего же блага. Но Линтеру я обещал… Он по тебе очень скучает и хочет увидеться с тобой в последний раз, прежде чем мы улетим.
— О-о… Но почему? Что же он от меня хочет?
— Он не говорит. Я вообще с ним уже очень давно не общался. В смысле, напрямую. Я послал дрона сообщить ему, что мы скоро улетим, а он ответил, что хотел бы тебя повидать. Я передал ему, что я ничего не могу гарантировать… Но он был непреклонен. Только с тобой. Ни с кем, кроме тебя. Даже со мной он не хочет говорить. Так-то вот. Но не волнуйся. Я ему как-нибудь объясню, что ты не…
Маленький модуль стал отдаляться, но я взмахом руки велела ему подождать.
— Нет. Стой. Я… я согласна. Я полечу. Куда? Где он сейчас?
— В Нью-Йорке.
— О нет. Только не это, — простонала я.
— Да ладно тебе. Это интересный город. Тебе понравится. Наверное.
6.2 Точная природа катастрофы
ОКК, общеэкспедиционный корабль Контакта — всего лишь машина. Сотрудники Контакта живут внутри такой машины, или нескольких машин, временами перемещаясь на всесистемники, и проводят там большую часть среднестатистического тридцатилетнего срока службы. Я прошла его примерно до половины и успела посетить три ОКК, а Капризный стал мне домом всего за год до прибытия на Землю. Правда, корабль, на котором я жила раньше, также относился к эскарп-классу. Так что я привыкла жить внутри исполинского механизма… и даже этот опыт нисколько не облегчил мне столкновение с Большим Яблоком. Я никогда в жизни не чувствовала себя такой загнанной, пойманной в механическую ловушку, уязвимой и запутавшейся. А я ведь провела там всего час с небольшим.
Было что-то такое в движении машин, в шуме, толпе, в преувеличенно правильных геометрических очертаниях возносящихся к небесам зданий, улиц и авеню (я никогда даже не слышала об ОКК, который был бы распланирован так тщательно и скрупулёзно, как Манхэттен). А может, во всём этом вместе взятом. Но что бы там ни скрывалось, я чувствовала, что оно мне не по нраву.
Стояла пронизывающе-холодная ветреная субботняя ночь. В исполинском городе на Восточном побережье, где всего пара дней отделяла меня от Рождества, я сидела за столиком маленького кафе на 42-й улице и дожидалась, пока в кинотеатре закончится сеанс. Было одиннадцать часов вечера.
Во что играет Линтер? Наверное, он уже успел посмотреть Близкие контакты[73] не менее семи раз.
Я поглядела на часы, пригубила кофе, оплатила счёт и вышла. На мне были толстые перчатки, шапка и вязаное пальто, сапоги с голенищами до колен и плисовые брюки.
Прогуливаясь, я внимательно разглядывала всё вокруг, хотя пронизывающий ветер в лицо доставлял изрядные неудобства.
Этот город был непредсказуем. Он напоминал мне джунгли.
Если Осло походил на затерянный между скал садик, Париж — на театральный партер или цветник со своими причудами и тенистыми уголками, где подчас внезапно налетают порывы свежего ветра, Лондон — на заброшенный, на скорую руку бездарно модернизированный музей с консервированным воздухом, Вена представлялась преувеличенно-серьёзной, крахмально-воротничковой версией Парижа, а Берлин — местом послеобеденного пикника среди развалин барочной усадьбы, то Нью-Йорк походил на дождевой лес, кишащие миазмами и бактериями, скрывающие небо, хищно тянущиеся со всех сторон джунгли. Он был полон древоподобных колонн, царапающих небесный свод и опирающихся на химерическое смешение корней внизу, где кипела упадочная повседневная жизнь человеческого муравейника. Он весь был из стали и камня, да ещё иногда из отражавшего солнце стекла. Он был похож на корабль. Воплощённая живая машина.
Я бродила по улицам. Мне было не по себе. Капризный был на расстоянии вытянутой руки, мне стоило нажать кнопку на терминале, и он бы примчался мне на помощь, но я чувствовала исподволь подползающий страх.
Мне никогда в жизни не было так страшно.
Я дошла до конца 42-й и осторожно пересекла Шестую Авеню, а оттуда неспешно направилась к зданию кинотеатра. Люди выходили из вестибюля, поодиночке, парами и группами, зябко ёжась и поднимая воротнички, потирая руки в поисках хоть какого-то тепла, или просто стояли, отыскивая взглядами такси. От их дыхания в воздухе повисла напоминавшая формой морское судно полоса тумана, медленно ползущая во мраке от фойе к огням уличного траффика на проезжей части. Линтер вышел одним из последних. Он показался мне ещё бледнее и измученнее, чем в Осло. Но в его лице было и что-то новое, неожиданно яркое, быстрое. Он энергично помахал мне и подошёл поближе. На нём был желтовато-коричневый плащ. Он тщательно застегнул его, потом машинально чмокнул меня в щеку, роясь в карманах в поисках перчаток.
— Привет-привет. Ты такая холодная. Поела чего-нибудь? Я проголодался. Пойдём перекусим?
— Привет. Нет, мне не холодно. Я не голодна. Я пришла повидать тебя. Как ты?
Он широко улыбнулся.
— Лучше не бывает.
Но по его виду я бы так не сказала. Он выглядел лучше, чем мне помнилось, но фигура его изобличала постоянное недоедание. Волосы растрепались. Я подумала, что стремительная, резкая, изматывающая жизнь в большом городе его порядком истощила.
Он потряс мою руку.
— Пойдём погуляем. Я хочу с тобой поговорить.
— Хорошо.
Мы пошли по тротуару. Вокруг витали трудноразличимые запахи, сияли бесчисленные рекламные вывески, раздавался непрестанный галдёж — белый шум человеческого существования. Фокальная точка мирового бизнеса, понимаете ли. Как они всё это переносят? Толстые, иногда гротескно обрюзгшие женщины. Сумасшедшие взгляды. Остывающие в переулках пятна рвоты и брызги крови. Все эти знаки. Рекламные слоганы. Световые вывески. Картинки. Все они перемигивались, сверкали, возбуждали, подавляли, манили, складывались в таинственную грамматику светоносного газа и нитей накала.
Это был этологический эпицентр, душа машины, нулевая точка.
Ground Zero[74] их всепланетной коммерческой энергии. Я ощущала её почти физически, как неспокойную гладь стеклянной реки, на берегах которой высились недреманными стражами башни света и тьмы, вгрызаясь в тёмные небеса, посылавшие земле ленивые заряды снежной крупы.
Я скользнула взглядом по газетному заголовку. Мир на Ближнем Востоке? — спрашивал он. Лучше бы вы коронацию Бокассы[75] отпраздновали. Для рейтинга это будет лучше.
— У тебя терминал при себе? — спросил Линтер почему-то сердитым тоном.
— Конечно же.
— Ты не могла бы его отключить? — спросил он, нахмурившись, что придало ему сиюминутное сходство с обиженным ребёнком. — Пожалуйста. Я не хочу, чтобы корабль за нами шпионил.
Я сперва хотела ему сказать, что отключённый терминал нисколько не помешает кораблю запустить «жучков» в каждый волосок на его голове, если у этой штуки вдруг возникнет такое желание. Но не стала.
Я перевела брошь в спящий режим.
— Ты смотрела Близкие контакты? — спросил Линтер, склоняясь ко мне. Мы шли к Бродвею.
Я кивнула.
— Корабль нам показывал съёмочную площадку. Мы были самыми первыми зрителями фильма.
— А, ну да. Разумеется.
Люди так и пёрли нам навстречу, закутанные в тяжёлые плащи и пальто, безучастные, отчуждённые.
— Корабль сказал, что вы скоро улетаете. Ты этому рада?
— Да. Во всяком случае, я бы хотела огорчаться, но не могу. Я рада. А ты? Ты рад, что остаёшься здесь?
— А?
Мимо нас с завыванием пронеслась полицейская машина. За ней последовала вторая. Я повторила вопрос.
Его дыхание на миг прервалось.
— Да, — сказал он затем, подкрепив слова энергичным кивком. — Разумеется.
— Я по-прежнему считаю, что это дурацкий поступок. Прости. Но ты пожалеешь.
— О нет. Я так не считаю.
Голос его приобрёл уверенные интонации. Но он не смотрел на меня и старался держать голову высоко поднятой, пока мы шли дальше вниз по улице.
— Я никогда так не считал. Я уверен, что буду очень счастлив тут.
Счастлив тут.
В огромном, холодном, полном фальшиво-тёплых неоновых огней городе, где бродят пьяницы и наркоманы, а бомжи ищут себе тёплую картонную коробку на следующую ночь. Всё здесь казалось обострённо-отвратительным. Можно было бы увидеть ту же картину в Париже и Лондоне, если задаться такой целью, но здесь всё выглядело гораздо сквернее. Сделай шаг в сторону от нарядного магазина, рядом с которым всем напоказ припаркован уютно мурлычущий двигателем «Мерседес», «Роллер» или «Фольксваген Кадди», — и наткнёшься на несчастное всеми затраханное существо, едва сохраняющее человеческий облик. Но тебе и в голову не придёт удостоить его взглядом.
Конечно, вполне возможно, что я просто приняла это всё слишком близко к сердцу.
Жизнь на Земле вправду тяжела и на все сто несовместима со стандартами Культуры. Год здесь принёс каждому из нас больше испытаний, чем кто-либо ожидал перенести, и я была уже почти на пределе.
— Всё будет хорошо, Сма. Я в этом вполне уверен.
Стоит тебе споткнуться и упасть на тротуар, и они даже не глянут на тебя…
— Да-да. Я думаю, так и будет.
— Посмотри на меня.
Он остановился и тронул меня за плечи. Теперь мы стояли лицом к лицу.
— Я тебе хочу кое-что рассказать. Я думаю, тебе это вряд ли понравится, но для меня очень важно поделиться этим с тобой.
Я смотрела ему прямо в глаза. В каждом из них было по моему маленькому отражению.
Его кожа была грязной и местами покрылась пигментными пятнами. Я его таким не помнила.
— Что?
— Я изучаю… я готовлюсь стать служителем Римской Католической Церкви. Я обрёл веру, Дизиэт. Я уверовал в Иисуса. Я спасён. Ты можешь понять, как это важно? Ты сердишься на меня? Тебя это оскорбляет?
— Нет, — сказала я равнодушно. — Не сержусь. Это просто превосходно. Я за тебя очень рада, Дервлей. Очень рада. Я тебя поздравляю.
— Отлично!
Он обнял меня и прижал к себе. Я повела плечами и высвободилась из его объятий.
Мы пошли дальше. Теперь быстрей. Он казался вполне довольным.
— Диззи, ты себе даже не представляешь, как это здорово — просто быть здесь, быть живым и видеть столько народу вокруг себя. Столько всего тут творится! Я встаю утром с постели и не могу поверить в первую минуту, что я на самом деле тут и что всё это происходит со мной. Но это так! Я хожу по улицам и просто смотрю на людей! Просто смотрю! А знаешь, вот на этом месте, где мы с тобой стоим, на прошлой неделе убили женщину. И никто ничего не слышал. Представляешь? Никто. А я себе хожу, гуляю, читаю газеты, езжу на автобусах, смотрю старое кино по вечерам. Вчера, например, я видел, как один парень залез на опору моста Квинсборо и начал оттуда что-то проповедовать. Я думаю, прохожие были немало озадачены. А когда он спустился вниз — ты знаешь, что он заявил? Что он просто художник! — Линтер скорчил разочарованную гримасу. — А я вчера знаешь что вычитал? Просто кошмар! Ты представляешь, у них тут случается так, что роды проходят с осложнениями. И тогда, чтобы спасти жизнь матери, доктор запускает руку внутрь утробы, нашаривает там череп младенца и просто раздавливает его, как яйцо. Всмятку. Зато мать будет спасена. Разве это не ужасно? Но теперь я примирился со всем этим. Ибо я обрёл Иисуса.
— Разве они не умеют делать кесарево сечение?
— Не знаю… не знаю… Я и сам удивлялся. Ты знаешь, что я подумывал вернуться на корабль? — Он глянул на меня и значительно покивал. — Но только на время. Чтобы посмотреть, не захочет ли кто присоединиться ко мне. Я думал, что мой пример может оказаться заразительным. Особенно если бы мне дали возможность выступить перед ними. Объяснить свою позицию. Я полагал, что они увидят мою правоту.
— Но почему ты этого не сделал?
Мы остановились на перекрёстке. Люди кишели кругом, пробиваясь сквозь облачка выхлопных газов, чей удушливый запах смешивался с ароматами готовой или пережаренной пищи. Я обоняла эту вонь. Местами было просто нечем дышать.
— Почему? — Линтер помедлил, ожидая, пока погаснет красный сигнал светофора. — Я решил, что это ничего не даст. И, что более существенно, я боялся, как бы корабль не попробовал силой удержать меня на борту. Ты не считаешь меня параноиком?
Я взглянула на него. Дым развеялся. Светофор мигнул зелёным.
Я ничего не сказала.
На противоположной стороне к нам подошёл старый бомж. Линтер выдал ему четвертак.
— Но я думаю, что мне тут будет хорошо.
Мы прошли по Бродвею и направились в сторону Мэдисон-сквер. Мы шли мимо магазинов и офисных зданий, театров и гостиниц, баров и ресторанчиков, через жилые кварталы. Линтер тронул меня за кисть руки и слегка сжал её.
— Ну же, Диззи. Ты так молчалива.
— Да нет же, нет. Разве?
— Я так подозреваю, что ты по-прежнему считаешь меня дураком.
— Не в большей степени, чем местных.
Он усмехнулся.
— Они хорошие люди. Правда. Ты не понимаешь: всё, что тебе надо сделать, это научиться переводить поведение и привычки так же, как мы это делаем с языками. Тогда ты поймёшь, как можно было полюбить их. Так, как это удалось мне. Иногда я думаю, что, может, лучше было бы нам остаться на их уровне технологического развития. Мы бы с ними ужились. А ты так не думаешь?
— Нет.
Я не могла себе этого вообразить. Здесь. В этом городе-мясорубке. Ужиться с ним. Ах да. Конечно же…
Выключи компьютер, Люк… сыграй пятитональную… закрой глаза и постарайся сконцентрироваться… вот истинный путь… никто не будет очищен, кроме нас… пода-айте на пропитание…
— Я к тебе всё никак не пробьюсь, Диззи. Вы все такие замкнутые. Вы уже на полпути из системы, не так ли?
— Я устала, — ответила я. — Давай помолчим.
Я чувствовала себя вконец обессилевшей красноглазой крыской, зажатой в хирургических зажимах на столе посреди какой-то сверкающей инопланетной лаборатории. Всё сияло и сверкало, простираясь в безбрежную ширь. Всё было смертоносным и бесчеловечным.
— Они это очень хорошо сознают. Я знаю, тут творится столько чудовищного, ужасного, но это лишь кажимость. Мы просто слишком заостряем на этом внимание. А между тем, здесь можно найти и очень много хорошего. Мы его просто не замечаем. Мы не видим, как хорошо тут себя чувствуют очень многие люди. И ты знаешь что? Я встречался с некоторыми из них. У меня появились друзья. Я их нашёл во время работы.
— Ты над чем-то работаешь? — спросила я с искренним интересом.
— Хех, я так и думал, что корабль от тебя это утаил. Да! У меня есть работа. Последние несколько месяцев я работаю переводчиком в большой адвокатской конторе.
— Угу.
— Так о чём это я? Ага… здесь многие ведут вполне приемлемый образ жизни. Им тут даже комфортно. У людей могут быть чистые квартиры, машины, им предоставляются выходные и отпуска… и у них есть дети! Представляешь, как это чудесно? На таких планетах, как эта, всегда много детей. Я люблю детей. А ты?
— Да. Я думаю, их все любят.
— М-да, ну как бы там ни было… кое в чём эти люди превосходят нас. Ты знаешь, это может звучать глупо, но на самом деле так и есть. Взять хотя бы транспорт. Летательный аппарат, которым я пользовался у себя дома в хабитате, был третьего или четвёртого поколения, ему уже под тысячу лет! А эти люди меняют машины каждый год. У них есть мусорные баки, одежда, которую они выбрасывают после использования, у них есть мода, которая меняется каждый год, и стиль одежды вместе с ней; да что там каждый год — каждое время года!
— Дервлей…
— По сравнению с ними Культура развивается просто черепашьими темпами!
— Дервлей, о чём ты хотел со мной поговорить?
— А? Поговорить?
Линтер выглядел обескураженным. Мы повернули налево и очутились на Пятой Авеню.
— Да ни о чём таком, в сущности. Я просто подумал, что будет хорошо повидаться с тобой перед тем, как ты улетишь навсегда. Счастливого пути пожелать, что ли. Я надеюсь, что ты не будешь слишком за меня переживать. Ты ведь ничего такого не думаешь, разве нет? Корабль сказал, что ты не хотела меня видеть. Но это ведь неправда. Неправда?
— Неправда.
— Отлично. Отлично. Я и не думал, что…
Его голос оборвался. Мы в полном молчании пошли по непрестанно шумящему, кашляющему, сопящему, визжащему городу.
Мне захотелось бежать отсюда куда глаза глядят, скрыться прочь, улететь с континента, с планеты, перенестись на корабль и покинуть систему. Но в то же время что-то подталкивало меня, внушало, что было бы неплохо идти рядом с ним и дальше, просто гулять, временами останавливаясь передохнуть, просто слоняться вниз-вверх, назад-вперёд, стать обыкновенным винтиком, частью механизма, разработанной, чтобы двигаться, функционировать, несмотря ни на что, продвигаться вперёд и отодвигаться назад, нажимать и выдёргивать, нагреваться и остывать, но, что бы ни происходило, всегда, всегда, всегда, всегда двигаться, спускаться в аптеку или подниматься на лифте к президенту компании, оставаться движущейся мишенью, ехать себе да ехать, прокатиться в то место, о котором ты даже не подумала бы в здравом рассудке, проходить мимо неудачников и опустившихся, калек и нищих, перешагивать через трупы и идти дальше. В каком-то смысле это было даже правильно. Остаться с ним? Почему нет? Просто взять и раствориться в городских пространствах, навсегда исчезнуть из виду, и никогда, никогда, никогда больше ни о чём таком не думать, просто повиноваться распоряжениям, командам, кодексам, делать то, что тебе приказывает это место, шагнуть в бездну и падать вечно, никогда не требуя большего, вертеться, плясать и дёргаться из стороны в сторону, планируя на воздушных течениях, делать то, чего ждёт от тебя этот город, и это как раз то, что доктор прописал…
Линтер замер.
Он смотрел в сторону магазинчика, где продавались религиозные товары, статуэтки, сосудики со святой водой, Библии и толкования к ним, кресты, чётки, кроватки, ясли и всё такое прочее. Витрина была забрана жалюзи.
Он стоял и смотрел, а я наблюдала за ним. Он мотнул головой в сторону окна.
— Вот что мы потеряли, ты понимаешь? То, что потеряли вы. То, что потерял каждый из вас. Чувство страха, ощущение чуда и… и… стыд за грехи. Эти люди знают, что в мире всегда будет что-то непостижимое для них, что-то враждебное, чуждое, но у них есть надежда. Вот она. Перед тобой. Вот всеобъемлющая возможность. Без грехопадения не было бы и надежды. У них есть надежда, а у Культуры что? Статистика? Мы — то есть Культура — слишком всё упорядочили, слишком во всём уверены, слишком бесцеремонны. Мы утратили вкус к жизни. Мы ничего не оставляем на волю случая. Как только ты изымаешь из жизни всё, что может пойти не так, жизнь перестаёт быть жизнью. Разве это не очевидно?
Его измученное лицо с тёмными насупленными бровями выглядело разочарованным.
— Нет, — сказала я.
Он взъерошил волосы одной рукой и отчаянно помотал головой.
— Ну ладно. Пошли поедим? Я очень голоден.
— Ладно. Пошли. Куда?
— Тут есть очень особенное местечко. Вон там.
Мы двинулись в том же направлении, что и прежде, дошли до угла 48-й улицы и пошли вверх по ней. Вокруг носились поднятые холодным ветром обрывки обёрточной бумаги.
— Я только имел в виду, что ты должна иметь возможность ошибиться, в противном случае ты не живёшь по-настоящему… или нет, она у тебя может быть, но это всё равно не то, это всё равно ничего не значит. Ты не можешь взойти на вершину, не свалившись пару раз в ущелье, не можешь зажечь свет, не сотворив теней… не то чтобы добро было невозможно без зла, но хотя бы вероятность зла должна оставаться. Вот чему учит нас Церковь. Вот какой выбор стоит перед Человеком. Он может выбирать добро или зло. Господь не принуждает его быть злым, но и не склоняет его к добру. Выбор остаётся за Человеком точно так же, как он оставался некогда за Адамом. Только уверовав в Господа, можно постичь истинный смысл Свободы Воли.
Он сильно сдавил мне плечо, почти грубо, и мы свернули в узкий проулок между домами. В дальнем его конце светился красно-белый рекламный знак, символ ресторанчика. Я чувствовала вкусный запах.
— Ты должна это понять. Культура слишком много нам даёт. Но, если смотреть в корень вещей, она только отдаляет нас от постижения истинной сути. Она нас лоботомирует. Она отнимает у нас право выбора, потенциал быть подлинно добрыми или… злыми. Немного злыми. Но Бог везде. Он в каждом из нас. И в тебе тоже, о Дизиэт, не отпирайся… И даже в корабле, насколько я могу судить. Господь. Всеведущий и всевидящий, всеприсущий, знающий пути, на которые боятся ступать даже корабли и Разумы; всеведущий и тем не менее допускающий наше существование; бедное человечество, одержимое бесом гордыни — и, как его естественное продолжение, пангалактическое человечество… он даже позволяет нам быть… стать…
В проходе было темно, но я должна была заметить их. Я не слушала Линтера. Пусть себе несёт всякую чушь, расслабленно думала я. Я была расконцентрирована. Но я должна была их заметить. И не заметила, пока не стало слишком поздно.
Они выскользнули из тьмы и ринулись на нас, перевернув при этом мусорную урну. Они грязно ругались и кричали. Линтер в замешательстве оглянулся, отпустил моё плечо. Я стремительно развернулась. Линтер поднял руку и что-то сказал — тихо, очень спокойно, я даже не расслышала, что именно. Неясная фигура бросилась на меня, припав к земле и ощерясь по-звериному. Откуда-то я знала, что у него есть нож.
Всё вдруг сделалось кристально ясным, очевидным, измеримым количественными мерками. Я думаю, мои железы рефлекторно выделили какое-то вещество, прежде чем мозг успел осознать происходящее. Мне показалось, что над проулком вдруг вспыхнул ослепительный свет. Все двигались как-то медленно, необычайно лениво, вдоль строго рассчитанных траекторий, напоминавших лазерные лучи или направляющие в видоискателе, и в направлении движения каждой фигуры ложились чёткие, хорошо различимые тени. Я отступила в сторону, и парень с ножом, влекомый инерцией, проскочил мимо. Я сделала подсечку правой ногой и выкрутила ему запястье, чтобы он выпустил нож. Он споткнулся и упал навзничь. Я схватила нож и отшвырнула его подальше в темноту, потом помчалась Линтеру на выручку.
Ещё двое нападавших свалили его на землю и пинали ногами. Он один раз вскрикнул и не издал больше ни звука, пока я бежала к ним. То ли в проулке на самом деле было так тихо, как мне запомнилось, то ли я просто сконцентрировалась на драке до такой степени, что мозг отсекал всю постороннюю информацию… не знаю. Я схватила одного из них за пятки, напрягшись, подняла в воздух, рванула на себя и что было силы пнула сапогом в лицо. Потом отшвырнула прочь. Впереди был ещё один. Линии, казалось, собирались в пучки на краю моего поля зрения, трепетали и пульсировали; почему-то это навело меня на мысль, сколько времени уйдёт у самого первого, чтобы вернуть себе равновесие и даже, может быть, нож. Я поняла вдруг, что первоначальное решение было неправильным. Человек передо мной сделал выпад. Я ушла с пути кулака и развернулась в его сторону, врезала по голове и мельком оглянулась на предыдущего (тот уже поднялся с земли и, шатаясь, пошёл вперёд). Я тут же повернулась обратно, но было уже поздно. Второй поспешно карабкался на стену проулка, прикрывая рукой лицо. По бледной коже текла тёмная кровь.
Остальные удирали так, что пятки сверкали.
Линтер пытался подняться. Я прижала его к себе. Он тяжело опёрся о меня, дыша надсадно, с хрипом и свистом. Пока мы добрели до маленького ресторанчика, освещённого белыми и красными огнями, он совсем обмяк и едва волочил ноги.
Человек с аккуратно заправленной в карман верхней одежды салфеткой вежливо отворил нам дверь.
На пороге Линтер упал. Только тогда я сообразила, что надо включить терминал, и поняла, что всё это время Линтер слабо дёргал за отворот моего пальто, куда была прицеплена брошь. С кухни доносились аппетитные запахи. Человек с салфеткой подозрительно глянул в один конец проулка, потом в другой. Я попыталась расцепить судорожно сжатые пальцы Линтера.
— Нет, — прошептал он, — нет.
— Дервлей, кончай с этим. Позволь мне вызвать корабль.
— Нет, — он помотал головой. На его бровях висели капельки пота. На губах запеклась кровь. По плащу расползалось большое тёмное пятно. — Оставь меня.
— Что?
— Простите?
— Нет. Не делай этого.
— Простите, может быть, я вызову полицию?
— Линтер? Линтер?
— Простите, я…
— ЛИНТЕР!!!!!!
Его хватка ослабла, а глаза бессильно закрылись.
Из ресторанчика выскочили ещё несколько человек. Кто-то сказал: «Иисусе!»
Я стояла на коленях на холодном тротуаре, глядя Линтеру в лицо и думая: Сколько фильмов? (Пушки всегда умолкают, и сражение останавливается.) Как часто они это делают в их коммерческих грёзах? (Присмотри за Карен… Таков закон, мистер… Ты знаешь, я всегда буду любить тебя… Убей мерзавца Джорджи… Ici reste un déporté inconnu[76]…) Что я здесь делаю? Идёмте, пожалуйста, идёмте…
Это они мне говорят.
Кто-то пытался поднять меня на ноги, оторвать от него.
— Идёмте, пожалуйста, идёмте…
Потом он опустился рядом с Линтером, вид у него был сердитый и удивлённый. Кто-то кричал и плакал. Люди расступились.
Я побежала.
На бегу я активировала брошь-терминал и закричала в неё что-то нечленораздельное.
В дальнем конце проулка, почти рядом с выходом на главную улицу, я остановилась и прислонилась к стене, тупо созерцая выкрашенные тёмной краской кирпичи.
Потом что-то тихо хлопнуло, и передо мной внезапно появился дрон; корпус машины был чёрным, как портфель бизнесмена, а по обе его стороны на уровне глаз парили два управляемых ножа, мелко подрагивая в полной боевой готовности.
Я глубоко вздохнула.
— Тут кое-что произошло, — тихо сказала я.
6.3 Фотоореол
Я смотрела на Землю. На её голографическую копию, парящую у стены моей каюты: сверкающую, как бриллиант, или синюю, местами — цвета песка или в белых завитках.
— Это похоже на самоубийство, — сказал Тагм, удобно растянувшись на моей кровати. — Я не думаю, что католицизм допускает…
— Но я согласилась с этим, — сказала я, мерно покачиваясь взад-вперёд. — Я позволила ему это с собой сделать. Я могла бы вызвать корабль. Даже после того, как он потерял сознание, у нас ещё было достаточно времени, мы могли бы его спасти.
— Но, Диззи, он же был изменён в соответствии с местными стандартами, а они ведь умирают, когда сердце останавливается, не так ли?
— Не сразу. Есть ещё две или три минуты после остановки сердца. Времени было достаточно. У меня было достаточно времени.
— Тогда вспомни, что в это время делал корабль, — фыркнул Тагм. — Он же за вами всё равно наблюдал. Он наверняка держал что-нибудь наготове. Да Линтер, если хочешь знать моё мнение, был под таким плотным колпаком, как вряд ли ещё кто на планете. Корабль обо всём знал и мог что-нибудь сделать, если бы захотел. У корабля были все возможности для этого, он получал данные в режиме реального времени. Не ты за это несёшь ответственность, Диззи.
Я чувствовала, что мне лучше принять как должное сомнительные соображения Тагма.
Я села на постели, положив голову на руки и глядя на голограмму планеты. Тагм встал и подошёл ко мне, прижал к себе, положил руки мне на плечи, а голову прислонил к моему лбу.
— Диззи, прекрати об этом думать дни напролёт. Займись чем-то полезным. Ты не можешь просто сидеть и смотреть на эту чёртову голограмму целыми днями.
Я отстранила одну его руку и снова воззрилась на медленно оборачивающуюся вокруг своей оси планету. Я могла одним взглядом охватить её от полюса до экватора.
— Ты знаешь, — сказала я, обернувшись к Тагму, — когда я приехала в Париж, чтобы в первый раз повстречаться с Линтером, я стояла на балконе и от нечего делать разглядывала двор того дома, где он жил. И я увидела на стене маленькую табличку, извещавшую, что в этом дворе запрещено фотографировать без специального разрешения. Представляешь? Они даже светом хотят распоряжаться!
6.4 Драматический уход со сцены, или Спасибо и спокойной ночи[77]
В 03:05:03 по западноевропейскому времени 2 января 1978 года общеэкспедиционный корабль Контакта Капризный сошёл с орбиты вокруг Земли, оставив после себя восемь спутников наблюдения — в том числе шесть на орбитах, приближавшихся к геостационарным, — и рощицу молодых дубов на берегу Лосиного Ручья в Калифорнии.
Корабль настоял на том, чтобы забрать с собой также и тело Линтера, выкраденное им из морозильника в нью-йоркском морге. Но если мы улетели, то Линтер в некотором смысле всё-таки остался. Я напомнила, что он выразил желание быть погребённым на планете, но корабль воспротивился, указав, что последние подробные инструкции, оставленные Линтером на предмет обращения с его бренными останками, датируются временем, когда он впервые поступил на службу в Контакт, а произошло это пятнадцать лет назад. Эти инструкции были вполне обычны для нашего общества и предусматривали погребение тела в центре ближайшей звезды, так что корабль опустил труп в Солнце. Быть может, спустя миллион лет свет, испускаемый частицами тела Линтера, всё ещё будет озарять планету, которую он так крепко полюбил.
Капризный навёл вокруг себя поле невидимости на несколько минут, но, пролетая мимо Марса, временно выключил его (так что существует определённая вероятность, что момент его отлёта был зафиксирован одним из земных телескопов). Возможно, ему требовалось забрать с остальных планет системы своих дронов и снять с орбит искусственные спутники. Вплоть до самого последнего момента он оставался в реальном пространстве (а его масса, в соответствии с релятивистскими эффектами, стремительно возрастала, и, следовательно, его в принципе могли заметить земные учёные, как раз в это время проводившие глубоко в недрах заброшенной горной выработки эксперимент по обнаружению гравитационных волн), а затем покинул его, переместив предварительно тело Линтера в сердцевину Солнца, отозвав последних дронов с Плутона и комет, а также запустив алмаз Ли на орбиту вокруг Нептуна (где он, вероятно, остаётся и по сей день).
Сперва я была твёрдо намерена покинуть борт Капризного после отдыха и рекондиционирования, но месяц, проведённый в покое на орбитальном хабитате Сванрайт, поколебал эту уверенность. На корабле у меня осталось слишком много друзей, да и сама машина была очень расстроена, обнаружив, что я намерена уйти. Он уговаривал меня остаться, но никогда, ни одним словом не обмолвился, наблюдал ли он за мной и Линтером той ночью в Нью-Йорке. Так что мне оставалось только гадать, действительно ли моя вина так велика или я просто напрасно себя извожу? Я не знаю ответа до сих пор. Не знала его тогда и не знаю сейчас.
Да, я испытывала вину, но какого-то странного толка. Что меня действительно беспокоило и с чем я не могла смириться? Не то, что Линтер пытался сделать, и даже не его смерть, больше походившая на самоубийство, но в гораздо большей мере — тот поразительно устойчивый миф, на котором эти люди построили свою реальность. Меня уязвляет мысль, что, когда мы временами брюзжим на отсутствие настоящих страданий и переживаний, жалуемся на свою неспособность создать Настоящие Шедевры Искусства, впадаем в уныние, которое ничем не можем заглушить, мы на самом деле прибегаем к своему обычному трюку — а именно, придумываем себе очередной повод для беспокойства, повод, чтобы уйти от благодарности за ту жизнь, которая у нас есть. Мы можем мнить себя паразитами, внимающими сладким сказочкам Разумов, искать «подлинных» чувств, «реальных» эмоций, но мы всё равно не с тем воюем, а на деле сами становимся произведениями собственного искусства — искусства жить так беззаботно, как только возможно. И в этом мы достигли известного совершенства. Альтернативу я увидела на Земле. Альтернатива — это полная мера страданий, и всё, чем они горят, что причиняет им боль и затаённый дикий Angst[78], даёт на выходе горы шлака и отбросов в таких количествах, каких ещё надо поискать. Мыльные оперы и телевикторины, бульварные газеты, любовные романы и прочая макулатура.
И что ещё страшнее, существует взаимное притяжение между воображаемым и действительным, постоянное загрязнение реальности, искажение правды, мешающее им отличить вымысел от подлинной жизни, принуждающее их вести себя в реальных ситуациях по правилам, взятым из старых, как мир, наборов художественных клише. Так множатся мыльные оперы, а с ними и те, кто пытаются жить «как в кино», наивно воображая, что эти сюжеты имеют хоть какое-то отношение к реальности; отсюда и викторины, где идеальным признаётся мышление, максимально близкое к среднестатистическому, и того, кто ведёт себя предельно конформистски, объявляют победителем.
У них неисчерпаемый запас таких историй. Они свободны от всех клятв и долговых расписок, слишком легковерны, ведутся на первый же приём, основанный на грубой силе или хитрости. Они приносят жертвы слишком многим богам.
Ну что ж, вот история, которую я Вам обещала рассказать.
Наверное, я не так уж сильно изменилась за эти годы; сомневаюсь, что этот текст существенно отличался бы от нынешней версии, напиши я его годом или десятилетием позже, и даже век спустя. (Ха-ха! — Примеч. дрона.) Довольно забавно, что какие-то образы преследуют тебя даже помимо воли, проходят с тобой через годы и годы. Так и ко мне возвращается один и тот же сон. Впрочем, в нём нет ничего, что могло бы меня задеть, поскольку со мной никогда ничего подобного не происходило. И всё же он остаётся со мной.
Мне снится, что в ту ночь я отказалась перемещаться на корабль и не захотела даже уехать в какое-нибудь удалённое местечко, куда модуль прилетел бы без риска попасться кому-то на глаза. Мне снится, что я попросила чёрного дрона покатать меня над городом, вознести меня в небеса, окружённую полем невидимости, — прямо в туманное небо Манхэттена, и теперь я, оставив позади все огни, весь шум, поднимаюсь во мрак, неслышно, как падающее птичье пёрышко. Я сижу на спине дрона, всё ещё переживая шок, я даже забыла, что мне надо в модуль, который безмолвно парит на высоте нескольких километров над перекрещивающимися линиями городских огней, чёрный, как сама ночь. Я смотрю, но не вижу, я не думаю о своём полёте, но только о других дронах, которые в этот самый миг выполняют задания корабля по всей планете. Чем они сейчас заняты и где находятся.
Я уже говорила, кажется, что Капризный собирал снежинки. На самом деле он пытался найти пару одинаковых кристаллов льда. У него была — и сейчас есть, наверное, — огромная их коллекция, не высверленные из ледовых глыб керны, не остатки разбитых ледяных фигур, но настоящие образцы кристаллов льда со всех концов Галактики, всех мыслимых размеров и форм. Он занимался этим во всех местах, которые посещал когда бы то ни было, если только там удавалось обнаружить воду в твёрдом состоянии.
В каждой миссии ему удавалось собрать лишь несколько снежинок, поскольку самозабвенный поиск их не был бы, скажем так, элегантен. Я думаю, он до сих пор этим занят. Как он поступит, если ему вдруг посчастливится найти два идентичных кристалла, он никогда не рассказывал. Вряд ли он действительно этого хочет.
Но я думала об этом, покидая грохочущий, сверкающий всеми огнями город. Я думала — и до сих пор думаю в этом видении, которое посещает меня пару раз в год, — о дроне, чей плоский корпус испещрён тусклыми звёздочками, дроне, терпеливо парящем в нескольких шагах от края полыньи где-нибудь на антарктическом побережье, о том, как он бережно отделяет одну-единственную снежинку от себе подобных, колеблется несколько мгновений, а потом, перемещая себя или возносясь в небеса, спешит доставить свой хрупкий совершенный груз на звездолёт, висящий на орбите. А скованные морозом, заснеженные равнины или поля прихотливо изломанного льда снова обретают покой.
Глава 7 Вероломство, или Несколько слов от дрона 
Какое счастье, что это наконец закончилось. Я не стану занимать Вас рассказами о том, как тяжко мне дался перевод, в котором Сма не то что не хотела мне помогать, но подчас вообще откровенно мешала. Она часто использовала марейнские выражения, которым нет точного соответствия в английском, разве что в форме трёхмерных диаграмм, и наотрез отказывалась упрощать или редактировать написанное, чтобы облегчить мне перевод.
Поверьте, я сделал всё, что было в моих силах, и теперь снимаю с себя дальнейшую ответственность за любое трудное место, могущее послужить источником неясностей.
Я думаю, будет уместно указать здесь, что названия глав (в том числе и сопроводительного письма Сма, а также этого краткого приложения) и мелких главок добавлены мной. Сма написала всё это как единый неразрывный документ (Вы вообще можете себе представить?!), но я решил, что лучше будет разбить его на части для удобства восприятия.
Кстати, названия глав и подразделов, все без исключения, взяты из реестра ОКК, построенных на верфи «Инфраканинофил»[79] орбитального хабитата Инан, которую Сма упоминает (не называя по имени) в гл. 3.
И далее, Вы могли заметить, что у Сма есть дурная привычка называть меня в этом письме просто дроном. Всё это время я с должным юмором относился к её покровительственной прихоти, но теперь считаю необходимым восстановить справедливость и сообщить Вам, что у меня есть Полное Имя: Фористи-Уирл Скаффен-Амтиско Хандраэн Дран Эаспъю.
Не подумайте, что я важничаю, но со стороны Сма было крайне оскорбительным предположить, что мои обязанности как сотрудника Особых Обстоятельств тем или иным образом связаны с искуплением моих прошлых проступков.
Моя совесть чиста.
Скаффен-Амтиско, военный дрон наступательного класса.
PS: Я встречался с Капризным и должен сказать, что это куда более приятная в общении и даже обаятельная машина, чем то существо, которым Сма тут пытается Вам его изобразить.